Искра в его глазах

Шёпот в темноте

Аэлина

***

Дверь в наш номер захлопнулась, словно отрубив последнюю нить, связывающую нас с тем кошмаром на улице.

Тишина внутри была оглушительной, и сквозь нее я чувствовала собственную дрожь – ту, что пряталась глубоко внутри, пока мы шли по коридору с показным спокойствием.

Я прислонилась к деревянной панели, пытаясь перевести дух. Руки тряслись так, что я сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

– Всё? – раздался его голос, тихий и хриплый. – Героическое шоу закончилось?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Адреналин отступал, обнажая всю глубину измождения и страх. Не перед тварью. Перед самой собой. Перед тем потоком огня, что вырвался из моей глотки, из самого нутра. Он был частью меня. Чужой, неконтролируемой.

– Успокаивающей вышла прогулка! Больше меня на поздние свидания не зови!

Берт хмыкнул, но в его глазах не было насмешки, лишь усталая теплота.

– Хуже всего то, что я.. я не понимаю, как это сделала, – прошептала я, глядя в его серые глаза, подсвеченные пламенем свечи. – Это вышло само, будто во мне проснулось что-то... другое.

Берт медленно приблизился. Край его плаща был опалён, а на скуле алела свежая царапина. Он выглядел так же измотанно, как и я.

– Это была ты, Аэлина. Твоя ярость. Твоя воля. Просто принявшая другую форму.

– А если в следующий раз я не смогу контролировать эту свою ярость? – голос сорвался. – Внутри я бываю очень... яростная, знаешь ли. Что, если я... кого-то поджарю? К слову, я уже начинаю сомневаться, что ты шутил насчёт этих своих поджаренных рыцарей!

Берт оказался так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Запах дыма, кожи и чего-то дикого, драконьего. В его глазах плясали блики от пламени свечи.

– Ну меня то ты не ранила, – его голос прозвучал почти как шепот.

Берт мягко коснулся пальцами моего запястья, разжимая мои пальцы с такой бережностью, будто развязывал узлы. Его прикосновение было шершавым, но на удивление нежным. – Ты спасла нас обоих. Ты была великолепна.

Его слова сорвали какую-то плотину внутри. Вся ложная бравада рухнула, оставив лишь голую, дрожащую правду.

– Люди всегда меня боялись, – вырвалось у меня, пока он медленно, не отпуская моего взгляда, снимал с меня разорванный плащ. – Соседи. Другие дети. Сначала за глаза, а потом и в лицо шептали: «Рогатая, проклятая». Я стала для них пугалом. И теперь, после такого... я начинаю верить, что они были правы.

Его руки замерли на моих плечах, большие и твердые, но их тепло было для меня словно щитом.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – его голос прозвучал приглушенно, полный сочувствия. – Когда я впервые обратился, то и правда не совсем контролировал себя. Благо, никто не успел пострадать. Но я отправил себя в добровольную изоляцию. И узнал, что одиночество – это холод, который проникает глубже, чем любая тьма.

В его глазах я увидела не просто понимание. Я увидела отражение собственной боли. Той самой, что годами грызла меня изнутри.

Мы прижались друг к другу так плотно, что, казалось, границы наших тел растворились. В тишине, что опустилась на нас густым бархатным покрывалом, слышалось только прерывистое биение двух сердец – его, успокаивающееся, и моего, все еще взволнованного. В этой тишине было больше правды и понимания, чем во всех наших прошлых перепалках.

– Я не хочу быть монстром, Берт.

– Ты и не монстр, Аэлина... – его голос отозвался тихим шелестом, теплым дыханием в моих волосах.

Прежде чем я смогла что-то возразить, его губы коснулись моего лба. Они задержались там на целую вечность, наполняя меня странным, сладким спокойствием.

– Ты – чистое и светлое звёздное сияние, – прошептал Берт, и слова его, как заклинание, проникли в самую душу.

Его путь к моим губам был бесконечно медленным, полным благоговейного трепета. Сначала Берт просто прикоснулся к моей щеке, влажной от слез. Его большой палец, шершавый, но на удивление нежный, с бесконечным терпением стер их, выписывая на коже невидимые узоры утешения.

Затем его ладонь скользнула по моей шее, и я вздрогнула от щемящей неожиданности такой ласки. Его пальцы погрузились в мои волосы, ласково перебирая пряди, словно он прикасался к чему-то хрупкому и бесценному.

И только тогда, когда я уже готова была расплавиться от этого томления, его губы нашли мои.

Первое прикосновение было легким, как дуновение, вопрошающим и бесконечно сладким. Он словно пил меня маленькими глотками, давая привыкнуть, осознать.

В этом поцелуе не было жадности, а была лишь бездонная нежность, которая разливалась по мне теплым медленным потоком, согревая изнутри.

Я ответила ему, еще неуверенно, позволив себе раствориться в этом ощущении. Мои пальцы вцепились в ткань его одежды, ища опору в этом головокружительном падении.

Когда мы оторвались, чтобы перевести дух, я смотрела ему в глаза. Они были темными и бездонными в полумраке комнаты. Я видела не дракона и не загадочного незнакомца, а Берта. Просто Берта.

Волшебно прекрасного, израненного, уставшего, такого же одинокого, как и я. И в его взгляде я видела, что он тоже видит меня. Не изгоя и не рогатого монстра, а просто Аэлину.

А затем Берт мягко, почти с сожалением, отстранился, но не отпустил меня. Его руки скользнули с моих плеч на спину, прижимая к себе в крепких, но надежных объятиях. Я прильнула к его груди, слушая бешеный ритм его сердца, выдававший ту страсть, которую он с таким трудом обуздал.

– Что же ты со мной делаешь, Аэлина? – его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. – Я безумно хочу большего, но давай пока не будем делать того, о чём можем потом пожалеть...

И в этих словах, в этой жертвенной сдержанности, было столько страсти и подлинной заботы! Я оценила.

– Где там наш валик, – усмехнулся Берт.

Колбаска из одеяла лежала на полу рядом с кроватью. Возвращать её на место не было никакого желания.