Искра в его глазах

Тень сомнения

Аэлина

***

Мы выбрались из святилища как раз к закату. Горный воздух, холодный и чистый, показался мне сладким нектаром после спёртой атмосферы зала с фресками.

На лице Берта застыло сосредоточенное, задумчивое выражение, и я на мгновение поймала себя на мысли, что хочу провести пальцем по его нахмуренному лбу, разглаживая морщины.

– Ну что, мой задумчивый друг? – окликнула я его, когда мы нашли более-менее ровную площадку, прикрытую от ветра скальным выступом. – Где будем устраивать привал? Я голодна, как тот тёмный дракон, что проснулся после тысячелетней спячки.

Берт без лишних слов принялся за дело: собрал хворост и, щёлкнув пальцами, с привычной лёгкостью воззвал к огню. Я с наслаждением протянула к пламени окоченевшие пальцы, чувствуя, как жар от костра, и от его взгляда, щекочет кожу.

– Твоя магия – чертовски удобная штука. Жаль, мама в детстве учила меня только пол подметать да не отсвечивать. Насколько проще была бы жизнь, умей я так же щёлкать пальцами и греть себе ужин.

– Ты и так неплохо справляешься с подогревом, – заметил он, раскладывая наши скудные припасы. Его пальцы ненадолго коснулись моих, передавая легкий электрический разряд, когда он передавал мне еду. – Твоих колкостей хватит, чтобы вскипятить котёл и без огня.

– Это комплимент? – насторожилась я, принимая от него кусок вяленого мяса и ломоть хлеба и чувствуя, как по щекам разливается румянец.

– Констатация факта, – Берт устроился напротив, и отблески пламени скользили по его чертам, делая их ещё более загадочными и притягательными. Тень от ресниц падала на его скулы. – Мама, говоришь? А сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – ответила я. – Я уже большая!

– Ты даже не представляешь, насколько, – усмехнулся Берт, и его взгляд скользнул по моему лицу, по губам, заставив сердце пропустить удар. – Драконья кровь замедляет всё: и взросление, и старение. Для полукровки вроде тебя... год может идти за два. Ты выглядишь на восемнадцать, но, думаю, тебе лет двадцать пять. Может, чуть больше.

Я поперхнулась хлебом. Он наблюдал за мной, и в уголках его глаз заплясали весёлые искорки.

– Постой... как это двадцать пять? Не шути так!

– Это примерно, – невозмутимо отломил он кусок своего хлеба. – Без точных записей не скажешь. Возможно, ты ещё в куклы играла, когда твои человеческие сверстники уже взрослели.

От этой мысли у меня закружилась голова. Я смотрела на свои руки – они казались такими же молодыми, как всегда.

А потом на его сильные, уверенные руки с тонкими шрамами – руки воина и мага. Между нами было всего несколько шагов, но ощущалась целая вечность разного опыта.

– Мы переехали в Ольховый Крот, когда я была маленькой, – задумчиво сказала я. – А до того жили в разных деревушках. Ты прав, записей никаких не осталось. Не с кем меня сравнить, не у кого спросить.

– Зато ты будешь молодой очень долго, – в его голосе прозвучала грустная нота, и он посмотрел на огонь, будто в его глубинах скрывалось что-то личное и болезненное.

– А... а тебе сколько? – осторожно поинтересовалась я, решив, что раз уж начался вечер откровений, стоит дойти до конца. Воздух между нами сгустился, наполнился невысказанными вопросами.

Берт усмехнулся, и в его глазах мелькнула искорка насмешки над самим собой.

– Мне, Рогатик, – он сделал паузу, давая мне вдоволь насмотреться на игру пламени в его глазах, – пятьдесят. По человеческим меркам. По драконьим... я ещё очень молод.

Я с облегчением выдохнула. Пятьдесят – это не пятьсот. И эта разница, двадцать пять против пятидесяти, вдруг показалась не такой уж и огромной, учитывая, кто мы есть.

– Пятьдесят... – я скосила на него глаза, пытаясь представить все эти годы, которые он прожил без меня. – Для дракона, выходит, ты юнец?

– Можно и так сказать, – он насмешливо кивнул, и его нога случайно задела мою под коленкой. Никто из нас не отодвинулся.

– Знаешь, – тише проговорила я, – когда думаешь, что тебе восемнадцать, можно и вести себя соответственно. А теперь выходит, что я уже должна быть мудрее.

Он посмотрел на меня без тени насмешки, и его взгляд был таким тёплым и глубоким, что я могла бы в него упасть.

– Возраст – не гарантия мудрости, Аэлина. И никто никому ничего не должен. Просто живи и будь собой.

Мы доедали молча, под уютный треск поленьев. Наше молчание было лёгким, наполненным общим теплом и пониманием.

А потом Берт запел. Его голос был тихим и глубоким. Мелодия струилась неспешно, печально и так прекрасно, что у меня в груди заныла тоска по чему-то незнакомому и давно забытому.

Пусть огонь твой иссяк,
Пусть потух твой ночник -
Звёздный свет - твой маяк,
А луна - проводник.

Спи, мой сильный дракон,
Под луной, под горой.
Ты сейчас утомлён.
Свои крылья закрой.

Не пугайся теней
У норы той внутри.
Завернись потеплей,
Доживи до зари.

Выйди утром в долину,
Ветер воет и ждёт.
Он драконьего сына
Куда нужно, ведёт...

Когда последняя нота растаяла в ночном воздухе, я не могла вымолвить ни слова. По моим щекам текли слёзы.

– Эту песню пела мне мать, – тихо сказал Берт. Его взгляд был устремлён вглубь воспоминаний.

– Какой она была? – спросила я.

– Нежной, и печальной... Обычной человеческой женщиной.

Всё это было трогательно и пронзительно. Но у меня в голове не выходила картинка с фрески из святилища – тот чёрный дракон и его неестественная, пугающая сущность...

– Я ведь до сих пор тоже всего лишь слабый человек, – вырвалось у меня, попытка откреститься от своей природы и от того притяжения, что раскаляло воздух между нами.

Берт взглянул на меня поверх костра, его серые глаза были серьёзны и, казалось, видели меня насквозь, до самой сути.

– Ты недооцениваешь себя, Аэлина. Тот проход, что ты нашла... Его не смог бы обнаружить ни один человек. Даже я, чистый дракон, прошёл бы мимо. Такие места защищены не только камнем, но и заклятьями, ключ к которым – в особой крови. В твоей крови. Только такой... «особенный» дракон, как ты, мог его найти.