Искра в его глазах

Сумрак ближе, чем кажется

Аэлина

***

Дорога до Серебряного Перекрёстка оказалась долгой, но на удивление приятной. Солнце ласково грело спину, а пейзажи сменялись как страницы иллюстрированной книги.

Я шла чуть позади, наблюдая, как солнечные зайчики играют в темных волосах Берта. Он шел легко и грациозно, его движения были наполнены скрытой силой, которая завораживала.

– Не могу больше, – притворно простонала я, останавливаясь под предлогом, чтобы поправить ремешок на ботинке. На самом деле, мне просто хотелось продлить эти моменты тишины и единения.

В последнее время мы словно стали... отдаляться? Я держалась чуть прохладно, и Берт меня не доставал. Но сегодня был такой хороший день! На небе ни облачка, душа поёт!

– Берт, у нас с тобой крупная логическая нестыковка. – опять таки с притворным возмущением заявила я и посмотрела на Берта.

Он обернулся, и в его глазах плеснулась такая приятная теплая искорка.

– Опять у тебя что-то не сходится? – спросил Берт, и в его голосе слышалась не усталость, а легкая, почти игривая снисходительность.

– Да смотри же! – я ткнула пальцем сначала в него, потом в себя, с наслаждением отмечая, как его взгляд скользнул по моей руке. – Ты. Дракон. Настоящий, чешуйчатый, дышащий пламенем, если верить легендам. Я – твой бедный, несчастный спутник, чьи ноги отваливаются. Почему мы топаем по этой пыльной дороге, как последние смерды, вместо того чтобы лететь? Это же самое главное умение любого уважающего себя дракона!

Он сделал шаг ко мне, и расстояние между нами сократилось до интимного. Сердце екнуло. Почему с тех пор он никогда больше не пытался меня поцеловать?

– Аэлина, – произнес Берт тише, и его голос прозвучал ласково. – Мой драконий облик несколько привлекает внимание. Представь: над мирными деревнями пролетает гигантский чёрный дракон. Что последует, по-твоему?

– Восторг? Изумление? – нагло прошептала я, дерзко глядя ему в глаза и чувствуя, как учащается мой пульс.

– Паника, – он покачал головой, и уголки его губ дрогнули в почти улыбке. – И мне пришлось бы отвлекаться, чтобы защищать тебя, вместо того чтобы наслаждаться твоим обществом. А мне, – он сделал еще один микроскопический шаг вперед, – твое общество стало дороже, чем я готов признаться.

От этих слов по телу разлилось тепло. Я потупила взгляд, внезапно смущенная.

– Ну, можно летать ночью... – пробормотала я, уже теряя нить аргументов. – Или выше облаков...

– Ночью – слишком холодно для тебя. Я не хочу, чтобы ты замерзла.

Он повернулся и снова зашагал вперед, оставив меня с бьющимся как птица сердцем.

***

И вот мы, наконец, достигли Серебряного Перекрёстка. Город встретил нас шумной, пестрой какофонией жизни.

Воздух, густой от запахов пота, пряностей и конского навоза, вибрировал от гула сотен голосов, скрипа телег и звона молотков из кузнечных кварталов.

Дома, выстроенные из темного, почерневшего от времени дерева и серого камня, теснились по обеим сторонам мощеных улочек, их вторые этажи нависали над первыми, словно сплетничающие старухи.

Повсюду суетился народ: торговцы, выкрикивавшие свои цены, солдаты в потертых кожаных дублетах, женщины с корзинами, полными свежего хлеба.

– Смотри! – воскликнула я, взяв его за руку и указывая на прилавок, с которого несся такой соблазнительный аромат, что у меня засвербело под ложечкой.

На грубом деревянном столе дымились золотисто-коричневые пироги, их румяные бока подрагивали от сочной начинки. Сквозь прокол в тесте проглядывало тушеное мясо, темное, почти черное, с каплями жира, и чувствовалась острая нотка лука и лесных трав. Ух, как же аппетитно они выглядели!

– Настоящие, с мясом! Берт, мы можем... – Я замолчала, заметив, что он замер. Его рука внезапно напряглась под моими пальцами.

Берт смотрел не на прилавок, а вглубь узкого переулка, где в тени, отброшенной высокими домами, на голых камнях мостовой сидела старуха.

Она была похожа на спутанный клубок из старой одежды и иссохших конечностей. Лицо ее было изборождено морщинами, глубокими и темными, как трещины в высохшей земле, а волосы, когда-то, наверное, темные, теперь были седыми и спутанными, словно гнездо.

И на этом увядшем лице особенно выделялись глаза – мутные, почти белесые, бездонные озера, в которых плескалось что-то пугающее.

Я почувствовала, как атмосфера вокруг нас мгновенно изменилась, будто налетел холодный ветер.

И тогда старуха вскинула голову. Её мутные глаза уставились на Берта, а костлявый палец, темный и узловатый, как сухая ветка, дрожаще протянулся в его сторону.

– Деточка, держись от него подальше!… – просипела она, и ее голос был похож на шелест мертвых листьев. – В этом человеке живёт тьма его отца!

Леденящий ужас на мгновение сковал меня. Я посмотрела на Берта, но на его лице не было ни кровинки. Берт резко развернулся, его рука, которая только что была такой теплой, сжала мой локоть с такой силой, что мне стало больно, и потащил меня прочь.

– Берт... – попыталась я вырваться, но его хватка была стальной.

– Ещё немного, – прорычал он, не глядя на меня. – Отойдём от этой сумасшедшей.

– Но она что--то говорила о твоём отце...

– Забудь, – его голос стал низким и опасным, но теперь я слышала в нем не только угрозу, но и боль. – Пожалуйста, Аэлина.

Берт тащил меня через толпу, и я видела, как напряжена его шея, как сжаты его челюсти. Что происходит? Почему он себя так ведёт? Мне было страшно. Что делать? Может, врезать ему как следует? Или принять его правила игры?

Мы остановились в тихом, глухом переулке, где пахло сыростью и забвением. Берт наконец отпустил мою руку и отвернулся, дыша тяжело, будто только что сражался с невидимым врагом.

– Прости, – хрипло сказал он. – Я не хотел срываться...

Я промолчала. В голове роились разные мысли.

Возможно, в прошлом старуха была жрицей, читавшей знаки в пламени священных костров, или провидицей, чей разум не выдержал тяжести дарованного знания.