Искра в его глазах

Кризис доверия

Аэлина

***

Мы молча покинули Серебряный Перекрёсток, оставив за спиной и шум рынка, и леденящие слова пророчицы. Тишина между нами была ранящей субстанцией: каждое несказанное слово больно ранило нас обоих.

Берт не пытался заговорить и держался неестественно прямо, уйдя в глухую оборону.

А я шла сзади, и в голове у меня крутилось одно и то же: «Тьма его отца». Берт знал. Он знал, что эта тень в нём есть, и скрывал это. Вёл меня, полукровку, навстречу буре, не рассказав, что и сам несёт в себе её частицу.

Мы разбили лагерь на опушке леса. Берт развёл огонь с привычной лёгкостью, разложил провизию. Ритуал был прежним, но каждый жест отзывался в моей души болезненным эхом.

– Думаешь, молчание сейчас уместно? – не выдержала я первая, садясь напротив. Пламя освещало его лицо, подчеркивая усталость в уголках глаз. – Эта старуха лишь подтвердила мои догадки. Что там с твоим отцом? Почему ты не сказал мне правду с самого начала?

Берт поднял на меня взгляд. В его серых глазах плясали отражения костра, но глубины их оставались холодными и недоступными.

– Какая правда, Аэлина? – его голос звучал приглушённо. – Что мой отец поддался Сумраку? Что тьма стала моим наследством? Как это знание могло помочь тебе? Вселило бы в тебя уверенность?

Я была, мягко говоря, шокирована открывшемуся мне новому знанию.

– Помочь? – я с горькой усмешкой покачала головой. – Может, помочь мне понять, кому я доверяю свою жизнь! Ты намекаешь на противостояние с Сумраком, говоря, что я – надежда, ключ... но самый тёмный ключ хранишь при себе! Ты использовал мою внутреннюю силу, чтобы найти святилище, но свою собственную тайну скрыл за семью печатями! Я теперь догадываюсь, о чём хотела предупредить меня фреска!

– Я пытаюсь защитить тебя! – его голос сорвался, и он резко встал, его тень накрыла меня. – Ты не представляешь, что такое Сумрак! Это не просто сила, Аэлина, это – голод, который находит твоё самое уязвимое место и разрывает его изнутри! И я трачу все силы, чтобы Сумрак не добрался до кого-нибудь через меня!

– О, как благородно! – я вскочила, чувствуя, как дрожь поднимается от кончиков пальцев. – Значит, ты – рыцарь в сияющих доспехах, а не тот, кто ведёт меня за руку прямо к эпицентру бури? Может, твой план – поднести меня, редкую полукровку, в дар тому, чью кровь ты унаследовал?

Берт смотрел на меня, и в его глазах бушевала настоящая буря – боль, ярость, отчаяние.

– Ты действительно веришь в это? – прошептал он, и в его шёпоте была рана.

– Я НЕ ЗНАЮ, ЧЕМУ ВЕРИТЬ! – выкрикнула я, и голос мой предательски дрогнул. – Потому что ты не говоришь ничего настоящего! Ты сказал, что боишься одиночества... И чтобы заглушить его, ты готов вести за собой кого угодно, даже зная, что это может погубить их? Даже если этот «кто угодно» – я?

Последние слова повисли в воздухе отравленным клинком. Я сама поняла, какую рану нанесла, увидев, как он отшатнулся, будто от физического удара. С его лица спала маска ложного спокойствия, осталась лишь голая, невыносимая боль.

Несколько секунд Берт просто стоял, глядя на меня, а потом медленно, слишком медленно, выпрямился. И в его глазах погас последний огонёк. Теперь они были просто холодными, как пепел после костра.

– Я понимаю, – произнёс он тихо, и его голос был ровным и безжизненным. – Находиться вблизи меня рискованно. Ты права. Ради твоей же безопасности...

– Я уйду, – продолжила я, и голос мой дрожал, но я заставила его звучать твёрдо. – Я.. убираюсь с твоего пути. Ищи свои ответы один. Так будет... безопаснее. Для нас обоих.

– Аэлина... – Берт обернулся, и в его глазах мелькнула настоящая паника. – Куда ты пойдёшь?

– Не знаю, – я пожала плечами, стараясь придать голосу безразличие, которого не чувствовала. – Может, в городе наймусь кем-нибудь. Для кого-то, кому не нужно будет видеть... всё это, – я провела рукой по своим рогам. – Пора взрослеть, не находишь? Или, может, вернусь в Ольховый Крот. Пусть делают со мной что хотят. Всё лучше, чем быть разменной монетой в чужой игре с непонятными правилами.

– Возьми хотя бы еду и деньги, – Берт протянул кошель, его пальцы слегка дрожали.

Я сначала не хотела брать. Гордость кричала «нет». Но потом я подумала о нашей старой кобыле, которую мы оставили владельцу постоялого двора. Чтобы получить её назад, мне нужно будет заплатить.

А ещё подумала о том, что одной мне будет нелегко. И о том, что эти деньги – последнее, что связывает меня с ним. Молча взяла кошелёк. Его пальцы ненадолго коснулись моей ладони – шершавые, тёплые, прощальные.

Потом я ушла не оглядываясь. Оставив его одного у костра, с грызущим душу чувством, что, защищая себя, я совершила нечто непоправимое.

«Я поступаю правильно, – твердила я себе, проглатывая ком в горле и чувствуя, как по щеке катится предательская слеза. – Я не знаю, что от него ожидать. Я должна защитить себя».

Но с каждым шагом гнев таял, обнажая леденящий ужас и горькое, едкое раскаяние. Да, он скрывал правду. Но он же и спасал меня. Снова и снова. А я... я ударила по его самому больному месту, по тому самому одиночеству, которое он мне однажды доверчиво открыл.

И Берт... просто принял этот удар. Не стал спорить. Не стал доказывать. Потому что в его молчаливой, упрямой чести было что-то, что не позволяло ему перечить моему решению, даже если оно разбивало ему сердце.

Я шла, не видя дороги, спотыкаясь о невидимые камни и корни, будто сама судьба пыталась меня остановить. И хоть я всегда гордилась своими способностями видеть в темноте, как самая зоркая лесная кошка, сейчас предательские, горькие слёзы густой пеленой застилали мне глаза, превращая мир в расплывчатое пятно боли и теней.

Каждый шаг отдалял меня от него, и каждый шаг причинял невыносимую физическую боль, будто я отрывала от себя часть собственной души.

– Эх, Берт-Берт, лучше бы тебе не приезжать было в наш Ольховый Крот, не вносить смуту в мою размеренную, хоть и одинокую жизнь! – рыдала я, обращаясь к холодному, равнодушному ночному небу.