Искры на Амальфитанском берегу

1.

Московский дождь стучал по крыше такси не столько каплями, сколько осколками хрусталя — холодно, звонко, беспощадно. Лаура прижала лоб к ледяному стеклу, наблюдая, как городские огни расплываются в слепых, жирных мазках. В руке она сжимала синий кожаный паспорт, а в нем — новенький штамп, который казался не отметкой, а шрамом. «Расторжение брака». Всего два слова, выжженные казенным шрифтом, подводившие черту под тремя годами жизни, которые теперь казались чужим, наивным и нелепым сном.

«Глупая, глупая девочка», — прошептала она беззвучно, глядя на свое отражение в стекле. Ей было двадцать три, но в этот момент она чувствовала себя то ли старухой, у которой отняли все будущее, то ли подростком, которого только что высекли на площади. Харизма, о которой так любили говорить подруги, ушла, словно вода в песок, оставив лишь пустую раковину из макияжа, который она не плакала. «Самостоятельная». Этим словом отец благословил ее на замужество в двадцать. «Ты у нас самостоятельная, все решишь, все наладишь». Наладила. До ручки.

Сергей, ее бывший муж, оказался не тем романтичным архитектором, каким представлялся в институте. Он оказался удобным, предсказуемым и потрясающе скучным человеком, чья главная страсть — это микроклимат в только что отстроенном таунхаусе и бесконечные споры с прорабами. Их брак умер не от скандалов или измен, а от тишины. От завтраков, где единственным звуком было хрустение тоста. От постели, которая стала местом для сна, и только.

Развод был цивилизованным, как деловая сделка. «Мы просто разные люди, Лаур», — сказал Сергей, подписывая бумаги, и в его глазах не было ни злобы, ни сожаления. Лишь легкое раздражение, что придется делить счет в банке. Это и добило. Ее не стошнило от ненависти, ее стошнило от собственной незначительности.

— Лаура, ты уверена? — спрашивала подруга Алина за бокалом слишком слабого мартини накануне отъезда. — Италия? Одна? Может, просто съезди в санаторий? Подлечи нервы.

— Моим нервам нужен не санаторий, а землетрясение, — ответила Лаура, и в ее голосе впервые за месяцы прозвучали знакомые, острые нотки. — Мне нужно, чтобы все тряслось, гремело и горело. Мне нужно забыть, кто я была. Хотя бы на месяц.

Амальфитанское побережье встретило ее ослепительным, наглым солнцем, которое, казалось, смеялось над московской хандрой. Воздух был густым, как сироп, и пах морем, цитрусами и историей. Лаура сняла маленькую виллу в Позитано, белую, как зуб, втиснутую в скалу, с террасой, нависающей над бирюзовой бездной. Первые два дня она просто приходила в себя: спала по двенадцать часов, ела местные лимоны, залитые медом, часами лежала на крошечном частном пляже, позволяя солнцу выжигать из кожи память о холодных прикосновениях.

Она была красива, и она это знала. Высокая, с длинными медными волосами, которые на солнце вспыхивали огнем, с фигурой, которую не испортили ни институтские пельмени, ни тоска замужней жизни. Но ее красота была щитом, доспехами. Сегодня вечером она решила надеть самые легкие доспехи.

Черное платье. Простое, до безумия. Шелк, который обнимал каждый изгиб, каждую линию, заканчиваясь чуть выше колена. Никаких украшений, кроме серег-колец, которые позвякивали при каждом движении. Туфли на шпильке, опасные, как ее настроение. Она смотрела на свое отражение в зеркале: глаза, подведенные смоки-айс, снова горели. Не от счастья. От вызова. Миру, Сергею, самой себе.

«La Sirena» был не просто баром. Это была пещера, вырубленная в скале, куда золотая молодежь со всего побережья приплывала на яхтах, чтобы увидеть и быть увиденными. Музыка — чувственный, пульсирующий электро-лаунж — смешивалась с гулом голосов, звоном бокалов и шепотом Средиземного моря внизу. Воздух был пропитан ароматами дорогого парфюма, соли и запретных желаний.

Лаура вошла, чувствуя на себе десятки взглядов. Она прошла к бару, не опуская головы.
— Просекко, — сказала она бармену, и ее русский акцент, мягкий и певучий, прозвучал как обещание.

Она пригубила игристое вино, обводя взглядом зал. Здесь были все: загорелые красавцы с беспечными улыбками, шикарные женщины в нарядах от кутюр, пожилые патроны с внимательными, как у ястребов, глазами. И тут ее взгляд наткнулся на него.

Он сидел в углубленной VIP-зоне, полускрытый тенью, но его невозможно было не заметить. Высокий, даже сидя он доминировал над пространством. Темные волосы, зачесанные назад, открывали строгий, невероятно красивый профиль: высокий лоб, прямой нос, решительный подбородок с едва заметной ямочкой. Он был одет в идеально сидящий темно-серый костюм без галстука, белая рубашка расстегнута на две пуговицы. В его руке был не бокал, а стакан с темной жидкостью, вероятно, виски. Он не смотрел по сторонам. Он изучал экран телефона, и даже в этой простой позе в нем чувствовалась сконцентрированная, опасная энергия. Энергия власти. Энергия человека, который привык, что мир вращается по его правилам.

Именно в этот момент он поднял глаза.

Его взгляд, темный и пронзительный, как ночное море, встретился с ее. Не скользнул, не оценил — встретился, будто ждал именно этого. Лаура почувствовала, как по спине пробежал электрический разряд. Она не отвела глаз. Ее внутренняя «безбашенность», та самая, что заставляла ее в юности танцевать на столе в студенческом общежитии, проснулась. Она медленно, нарочито томно, провела языком по верхней губе, смахивая капельку просекко, и отвела взгляд первой, сделав вид, что рассматривает яхты на рейде. Но кожей спины она чувствовала его взгляд на себе. Жгучий, как итальянское солнце в полдень.

---

Матео Росси с силой поставил стакан на столик, едва не разбив хрустальное дно. День был отвратительным. Переговоры с упрямыми неаполитанскими поставщиками сорвались, новый проект в Милане требовал его срочного присутствия, а под конец, как вишенка на ядовитом торте, в его дом ворвалась мать.

Клара Росси, даже в свои пятьдесят пять, была женщиной, чья красота напоминала лезвие бритвы — острая, холодная и готовая поранить. Она явилась без предупреждения, как всегда, с одной целью — напомнить сыну о его «долге».