Искры на Неве

Паук порта

Вечер 18 октября 1890 года в порту Васильевского острова был сырым и тяжёлым, как груз контрабандного табака. Нева, чёрная, как смола, лизала ржавые причалы, а склады скрипели под ветром, будто жаловались на тайны, что хранили. Фонари горели тускло, их свет тонул в тумане, и только хрипы матросов да звон цепей нарушали тишину. Григорий, широкоплечий, в чёрном пальто и шляпе, надвинутой на глаза, стоял у края причала, глядя на баржу, что качалась в воде. Папироса в его руке тлела, и красная точка вспыхивала, как маяк для тех, кто знал его имя. «Петербург, — подумал он, выпуская дым, — ты мой, но сколько верёвок ещё тянуть?» Его улыбка была острой, как нож, но глаза, холодные, как лёд Невы, выдавали усталость.

Григорий не всегда был королём порта. Двадцать лет назад он был матросом на балтийском бриге, где плети капитана учили быстрее, чем молитвы. Бунт вспыхнул в шторм: Григорий, тогда ещё Гришка, перерезал горло офицеру, чья кровь смешалась с солёной водой. Сбежав, он попал на Сенную, где нож и кулаки сделали его кем-то. Теперь порт был его шахматной доской: табак из Америки, вино из Франции, шёлк из Китая — всё текло через его руки. Таможенники брали взятки, полиция закрывала глаза, и даже Путилин, сыщик с собачьим нюхом, пил с ним чай в «Золотом якоре». Но Григорий знал: паутина, что он сплёл, трещит. Другие банды — с Обухова, с Выборгской стороны — точат ножи, а свои, вроде Лиса, воруют крохи, мечтая о троне.

Он бросил папиросу в воду, где она зашипела, как его терпение. Баржа, что ждала у причала, везла табак — тысячу рублей, если накладные будут чистыми. Мальчишка из типографии, Ковалёв, должен был их сделать. Григорий видел в нём голод — тот же, что гнал его самого в молодости. Но голод делает людей либо верными псами, либо предателями. Он ставил на первое, но нож в сапоге держал наготове.

Григорий двинулся к «Золотому якорю», кабаку на Сенной, где его ждали. Улицы воняли мочой и угольным дымом, а фонари, тонущие в грязи, освещали пьяниц и шлюх, что шныряли в переулках. Кабак был притоном с мутными окнами и дверью, что скрипела, как совесть. Внутри воздух был густым от табака, пива и брани. Матросы, контрабандисты и шулера сидели за липкими столами, а в углу девка с сиплым голосом пела про моряка, утонувшего в Неве. Григорий вошёл, и шум стих, как по команде. Его стол в углу, окружённый громилами с кулаками, как кувалды, был троном, а он — королём.

Он сел, расстегнув рубашку, где шрам на шее — подарок старого врага — блестел в свете лампы. Напротив сидел Фёдор, таможенник с красным лицом, чьи пальцы дрожали, сжимая стакан.
— Грузы готовы, — сказал Фёдор, вытирая пот. — Но с Обухова шлют людей. Хотят порт.
Григорий затянулся папиросой, глядя сквозь него.
— Обухов? — хмыкнул он. — Пусть попробуют. Их ножи ржавые, как их мозги.
Фёдор сглотнул, но продолжил:
— И Путилин. Вчера шнырял у складов. Спрашивал про накладные.
Григорий улыбнулся, но глаза остались мёртвыми.
— Путилин — мой гость, — сказал он. — А гости пьют чай, а не лезут в мои дела.
Фёдор кивнул, но его взгляд бегал. Григорий знал: таможенник врёт или боится. Оба варианта пахли предательством.

Лис, щуплый и бледный, скользнул к столу, кашлянув. Его спичка дрожала во рту, а глаза шарили, как у крысы.
— Ковалёв работает, — сказал он. — Но он дерзкий. Может сбежать.
Григорий посмотрел на него, и Лис съёжился.
— Сбежит? — переспросил он, выпуская дым. — Тогда ты, Лис, побежишь за ним. В Неву.
Лис побледнел, но кивнул. Григорий знал: Лис ворует, но пока полезен. Как и Ковалёв. Но в паутине, что он ткал, нити рвались. Обуховская банда, Путилин, воровство своих — всё это было трещинами. Он мечтал не только о порте, а о городе. Петербург должен был лечь к его ногам, как Сенная легла десять лет назад. Но каждый шаг к трону требовал крови.

Он бросил на стол монету, и певица в углу замолчала.
— Фёдор, — сказал он тихо. — Если Обухов лезет, найди их пса. Притащи сюда.
Таможенник кивнул, выскользнув из кабака. Григорий посмотрел на Лиса.
— А ты следи за Ковалёвым. Ошибётся — и ты с ним в одной лодке.

Лис исчез в толпе, а Григорий затянулся, глядя в мутное окно. За стеклом Сенная шептала о предательстве, а Нева, где-то там, ждала новых гостей. Он знал: его игра только началась, но доска уже трещала. И кто-то — Обухов, Путилин или даже мальчишка из типографии — мог перевернуть её.