Искупление кровью

Травница из чёрного леса

Рассвет в чёрном лесу был не светом, а лишь сменой оттенков тьмы. Серая мгла медленно отступала, уступая место прозрачному зеленоватому свечению, что пробивалось сквозь сплетение елей и древних дубов. Воздух был густым, влажным, пьянящим – пахло хвоей, влажной землёй, грибами и чем-то ещё, неуловимым, древним, что люди считали магией. В центре небольшой поляны, окружённой кольцом серебристых берёз, стояла Беатрис. Её лагерь был образцом практичной незаметности: навес из еловых веток от дождя, аккуратно сложенная сумка из грубой кожи, несколько глиняных горшков, вкопанных в землю для хранения припасов. Ничего лишнего, ничего, что могло бы выдать длительное присутствие. Но в центре этого аскетичного быта пылал маленький, почти священный огонь. Медный котелок на треноге источал густой, терпкий пар. Беатрис, стоя на коленях, не сводила с него своих янтарных глаз. В них отражались язычки пламени, и казалось, будто внутри них самом деле горит огонь — тёплый, живой и глубокий. Её пальцы, длинные и ловкие, с землёй под ногтями, перебирали содержимое берестяного туеска. Каждое движение было выверенным, почти ритуальным.

— Кровь земли для силы крови, — шёпотом нараспев произнесла она, бросая в кипяток кусочки ржавого железняка. — Терпение шиповника для терпения духа. — И сила корня мандрагоры, чтобы встать на ноги..

Это был отвар для старика Ларса. Не просто лекарство от лихорадки, а сложное зелье, восстанавливающее саму жизненную силу. Цирюльник из деревни уже отпел его, но Беатрис не привыкла отступать перед болезнью. Это была её тихая война — война с смертью, которую вела её мать и бабушка. Война, за которую их и преследовали. Она провела рукой по влажному мху у своего колена, чувствуя его прохладу и пульсацию жизни. Лес был её храмом, аптекой и единственным другом. Он шептал ей, предупреждал, делился своими секретами. Она понимала язык шуршащих листьев, знала, о чём поёт ручей, и могла по поведению птиц предсказать приход чужака. Закончив, она аккуратно перелила остывающий отвар в плотно закрывающуюся флягу, спрятала её в рюкзак и принялась гасить костёр, засыпая его землёй и хвоей, пока не осталось и намёка на её присутствие. Ритуал завершился. Пришло время для риска. Деревня Вулворт притулилась на опушке Чёрного Леса, как испуганный зверёк у норы. Дюжина покосившихся изб, задымлённая кузница да маленькая часовенка с покосившимся крестом. Здесь жили лесорубы, охотники и их семьи. Люди суровые, недоверчивые, но научившиеся ценить тихую травницу Треси.

Беатрис шла по едва заметной звериной тропе, её тёмно-зелёный плащ цеплялся за колючие ветки. Её длинные, густые чёрные кудри были убраны под капюшон, но несколько непослушных прядей всё же выбивались, обрамляя бледное, сосредоточенное лицо. Она двигалась бесшумно, как тень, каждый шаг был осторожен. Выход в люди всегда был игрой со смертью. Она вспомнила лицо матери. Такие же янтарные глаза, полные доброты и грузной мудрости. Руки, пахнущие мятой и чабрецом. И тот день, когда в их уединённый дом ворвались люди в сутанах с горящими факелами. Во главе — высокий пастор с ледяными голубыми глазами и лицом, искажённым фанатичной яростью. Его имя она узнала позже — отец Теобальд.

««Колдовство! Дьявольское наваждение!» — кричали они, вытаскивая её мать из дома. Мать не сопротивлялась. Она лишь смотрела на маленькую Беатрис, и её взгляд говорил:

«Живи. Беги. Помни».

Беатрис сжала кулаки, чувствуя, как старая ненависть, чёрная и вязкая, поднимается из глубины души. Она помнила. Помнила всё. И поклялась отомстить. Сыну Теобальда. Тому, кто унаследовал не только имя, но, как поговаривали, и фанатичную жестокость отца. Мысли были прерваны внезапной тишиной. Лес замер. Стрекот кузнечиков, щебет птиц — всё смолкло в одно мгновение. Беатрис застыла, вслушиваясь в звенящую тишину. Это был не страх дикого зверя — это была настороженность перед чем-то чуждым, железным, не принадлежащим лесу. Потом она услышала. Чёткий, размеренный цокот копыт по твёрдой земле. Один конь. Один всадник. Ритм был уверенным, властным, несущим в себе угрозу самого своего существования. «Не в Вулворт. Только не туда!». Сердце её забилось чаще. Она бросилась вперёд, к опушке, уже не скрывая шума, подгоняемая ледяным предчувствием. Беатрис выскочила из чащи как раз в тот момент, когда незнакомец въезжал на деревенскую площадь. Она мгновенно отшатнулась в тень между двумя крайними избами, прижавшись спиной к шершавым, просмоленным брёвнам. Он был один, но его одного было достаточно, чтобы переменить атмосферу во всей деревне. Дети замолкли и попрятались за материнские юбки. Мужики, собиравшиеся у кузницы, насторожились, их разговоры стихли. Высокий. Он сидел в седле с неестественной, почти пугающей прямолинейностью. Его спина была пряма, как клинок, плечи расправлены. Даже его конь — гнедой мощный жеребец — стоял смирно, словно и он подчинялся железной воле седока. Его одежда была простой, но не крестьянской. Тёмная, почти чёрная сутана из добротной шерсти, без каких-либо украшений. На груди поблёскивал единственный аксессуар — железный крест. Его лицо было молодым, лет тридцати, с резкими, словно высеченными чертами. Тёмно-русые волосы были уложены с такой педантичной аккуратностью, что это казалось вызовом всей окружающей деревенской неустроенности. Ни одна прядь не смела выбиться из безупречной формы. И тогда её взгляд упал на его лицо. На его глаза. Синие. Ясные, холодные, пронзительные. В них не было ни капли тепла или любопытства — только спокойная, всевидящая оценка. Это был взгляд судьи. И над одним из этих ледяных озёр, рассекая аккуратную линию брови, тянулся шрам. Длинный, белый, старый. Знак прошлых битв. Печать его мира.

Беатрис затаила дыхание. Это был он. Отец Уильям. Сын Теобальда. Охотник на ведьм, чья слава уже обгоняла его. И её личный демон. Он медленно осмотрел площадь, и его холодный взгляд скользнул по щели, где она пряталась. Беатрис показалось, что он видит её сквозь древесину. Она почувствовала, как по спине бегут мурашки.