Искупление кровью

Тень и крест

Глубоко в чаще, где воздух был густым и неподвижным, Беатрис наконец позволила себе дрожать. Она сидела на корточках у подножия исполинской ели, её плащ был сброшен, а руки — в царапинах и ссадинах. Словно животное, она вылизывала раны — не метафорически, а в прямом смысле: её язык смачивал разжёванные листья подорожника, и она аккуратно накладывала зелёную кашицу на самые глубокие царапины. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что пылало у неё внутри. Унижение. Ярость. Страх, который она ненавидела больше всего.

«Он загнал меня в нору. Как крысу», — проносилось в её голове. Она сжала кулаки, чувствуя, как по ним бегут судороги. Янтарные глаза горели в полумраке, отражая вспышки её гнева. Она вспоминала его лицо — эти холодные синие глаза, этот шрам, эту безупречную причёску, искажённую яростью погони.

Она была ведьмой. Дочь могущественного рода. А он заставил её ползти по грязи в дренажной канаве. Беатрисс вскочила и, не сдерживаясь, выкрикнула в лесную тишину одно-единственное слово, полное всей её ненависти:
—Уильям!

Эхо подхватило имя и разнесло его по лесу. Птицы смолкли. Казалось, сам лес затаил дыхание от этой ярости. Она не могла больше просто ждать. Не могла просто лечить и прятаться. Охота началась. И теперь она решила стать охотником. В то же утро Отец Уильям стоял на колокольне скромной деревенской церкви. Отсюда, с высоты, он обозревал Вулворт и тёмную, безбрежную стену Чёрного Леса за ним. Его сутана была вычищена, волосы снова уложены с педантичной аккуратностью. Лишь лёгкая бледность и тень под глазами выдавали бессонную ночь. В его руке был тот самый клочок ткани — тёмно-зелёный лоскут от её плаща. Он перебирал его пальцами, словно это была реликвия. Он провёл допрос. Вызвал к себе мельника и жену Ларса. Говорил с ними тихо, без повышения голоса. Но его вопросы были остры, как отточенный клинок. Он спрашивал не столько о самой Элди, сколько о закономерностях. Когда она появлялась? После каких событий? Кто болел накануне? Замечали ли странности в поведении животных? Он собирал информацию, как учёный, а не как фанатик. И из разрозненных показаний складывалась картина.

— Она не просто знахарка, — тихо произнёс он, обращаясь к местному священнику, старому и испуганному отцу Луке. — Она часть этого леса. Она чувствует его, а он — её. Она не станет уходить далеко. Она считает это место своим.

— Но, ваша милость, может, она уже... — начал отец Лука.

— Нет, — отрезал Уильям. Его синий взгляд устремился к лесу. — Она ранена. Не только телом, но и гордостью. Она будет мстить. Или попытается доказать, что всё ещё имеет здесь власть.

Он повернулся и сошёл по крутым ступеням вниз. Его план был прост. Не гнаться за ней по лесу, где она имела преимущество. А заставить её прийти к нему. Создать такую угрозу для её мира, которую она не сможет проигнорировать. Бевтрис не стала ждать. На следующую ночь, когда луна скрылась за тучами, она как тень двинулась к деревне. Она шла не как целительница, а как хищник. Её цель была не помочь, а нанести удар.

Она знала, где его слабость. Не в вере, а в порядке. В его стерильном, контролируемом мире. Церковный двор. Его конь, тот самый гнедой жеребец, стоял в просторном стойле. Животное было красивым, сильным и, как и его хозяин, безупречно ухоженным. Беатрис не стала вредить коню. Это было бы ниже её достоинства. Вместо этого она пробралась в сарай и нашла то, что искала — его седло, его сбрую. Дорогие, качественные вещи. Она достала маленький острый серп и маленький мешочек с тёмным порошком. Порошок был из смеси высушенного папоротника и особого гриба, вызывающего сильнейший зуд у животных. Быстрыми, точными движениями она надрезала подпругу седла в нескольких местах, достаточно, чтобы она лопнула при первой же серьёзной нагрузке. Затем она втерла порошок в кожу подпруги и внутреннюю сторону стремян. Она работала молча, её лицо было каменной маской. Это был не акт вандализма. Это было послание. «Я была здесь. Я могу дотронуться до твоих вещей. Ты не в безопасности». Закончив, она так же бесшумно исчезла в ночи, оставив после себя лишь едва уловимый горьковатый запах и невидимую угрозу.

Утром Отец Уильям обнаружил «сюрприз» почти сразу. Он не увидел повреждений — они были слишком искусно скрыты. Но он почувствовал запах. Слабый, но неузнаваемый — горький, лесной. Он не стал садиться в седло. Вместо этого он молча осмотрел его, проводя пальцами по коже. Он нашёл надрезы. Его лицо не изменилось, но глаза сузились, а пальцы сжали ремень так, что костяшки побелели. Он вышел на церковный двор. К нему уже сбегались крестьяне — кто-то нашёл на пороге своего дома мёртвую ворону с переломанным крылом. Другой — повешенного на заборе крота. Мелкие, но зловещие знаки. Люди шептались, бросая испуганные взгляды на лес. Уильям поднял руку, и толпа замерла.

— Она пытается запугать вас, — сказал он, и его голос был громким и ясным, режущим утренний воздух. — Она показывает, что всё ещё здесь. Что её тень над нами. Но тень исчезает при свете истины!

Он объявил, что с этого дня в деревне вводится комендантский час. А также то, что любая помощь «травнице», любой контакт с ней будет расценен как пособничество дьяволу и ереси. Но его главный ход был другим. Он написал письмо и отправил гонца в город.

— Мы выкурим её, отец Лука, — сказал он, наблюдая, как всадник исчезает вдали. — Мы выжжем лес вокруг деревни. Лишим её укрытия. Пусть её друг-лес станет её могилой.

Эта новость долетела до Беатрис к вечеру через ворона, которого она подкармливала. Птица каркала, беспокойно перебирая лапами на её плече. Она поняла. Он не собирался с ней бороться. Он собирался уничтожить её мир. Война была объявлена официально. И следующей ночью в лесу заполыхали первые костры. Первые столбы дыма поднялись на рассвете. Сначала далеко на окраинах — крестьяне под присмотром церковного сторожа выжигали сухостой. Но с каждым часом огненные фронты ползли ближе к сердцу чащи.