Искупление леди Диметреску

** Глава 1. Забвение**

Её разум блуждал в кромешной темноте, где не существовало ни пространства, ни времени. Лимб обволакивал её, словно холодный шёлк, пропитанный запахом старой крови и увядших роз. Здесь не было стен, но она всё равно чувствовала, как они давят — стены из её собственных воспоминаний, острых, как осколки разбитого зеркала.

Она была оставлена наедине со своими преступлениями. Они жили внутри неё, дышали, шевелились под кожей. Каждое убийство, каждый крик, каждый хруст ломающихся костей возвращались к ней теперь не как далёкие картинки, а как свежие раны, которые продолжали кровоточить, мучая её, даже после смерти. Она чувствовала на себе, каждый удар, каждый порез, каждую гибель – это был её персональный ад.

Последние остатки человеческого в ней — тонкая, почти истлевшая нить — всё ещё бились, сопротивлялись, царапались пытаясь выжить. Она ненавидела эту нить, пытаясь задушить её в себе и просто умереть. И одновременно цеплялась за неё мёртвыми пальцами.

Жизнь. Её жизнь. Так, которой она когда-то наслаждалась, в тот краткий миг своего существования, когда она действительно была счастлива. Это было единственное, что не позволяло ей уйти, окончательно сойти с ума.

Она видела себя молодой.

Сцена небольшого, прокуренного клуба, 1930-е. Тусклый свет софитов, запах виски и табака. Её голос — низкий, бархатный, — плыл над залом, как дым. Она пела «My Funny Valentine», и мужчины в зале замирали с бокалами в руках, а женщины смотрели на неё с восхищением. Тогда она впервые чувствовала, что существует. Не как полумёртвое украшение в особняке Диметреску, а как живое существо, которое может заставить сотню чужих сердец биться в унисон с её собственным.

Ей нравилось петь. Нравилось чувствовать. Нравилось видеть, как глаза в зале загораются пробуждённые её чувствами. Только тогда её тело не казалось ей клеткой.

А потом пришёл он. Проклятый симбионт. Сначала — обещание. Вечная молодость, вечная красота, вечная сила. Потом — цена. Сначала капля, потом река, потом океан крови. Она помнила вкус первого глотка — металлический, тёплый, пугающе сладкий. Помнила, как её зубы удлинились, как кожа стала холоднее мрамора, как голод проснулся внутри и никогда не уходил.

Она стала другой. Жестокой. Кровожадной. Упивающейся властью. Она смотрела на дрожащих людей у своих ног и чувствовала только презрение. Смотрела на себя в высокие зеркала замка и видела уже не женщину, а хищника. Чудовище. С каждым днём существования этого чудовища, всё живое в ней, растворялось и умирало.

И теперь, в этой бесконечной тьме, она смотрела на себя со стороны. Ненавидела. Ненавидела так сильно, что даже её мёртвая душа корчилась от боли. Сколько криков она заглушила? Сколько жизней раздавила? Сколько матерей заставила выть от горя? Чудовище. Тебе нет прощения. Тебе нет места даже среди проклятых.

И всё же… После своей смерти в ней что-то дрогнуло. Может, это была последняя искра человечности, которую она так долго убивала в себе. Может, это был просто страх перед окончательным небытием. Но она вдруг захотела искупить свою вину. Хоть как-то. Хоть каплю. Хоть одну-единственную слезу в счёт той реки крови, которую она пролила. Это было невозможно — она знала. И всё равно желала. Искренне. До дрожи в несуществующих костях.

Её душа металась в вечных страданиях, как птица в клетке, чьи крылья были сломаны. Она молила. Без слов, без надежды, просто кричала в пустоту — о пощаде, о прощении, о малейшем шансе на искупление.

И вдруг… Тьма треснула. Сначала тонкой иглой света, потом — ослепительным сиянием. Оно было тёплым. Оно было милосердным.

Он увидел её. Самое падшее из своих созданий. Самое потерянное. Самое ужасное. И свет не отвернулся от неё