Искушение: Ева

Глава 1

Октябрь разукрасил город в цвета старой позолоты и пожухлой меди, а я шла по его тротуарам с чувством легкого, почти воздушного счастья, которое пузырилось внутри, словно игристое вино, не обращая внимания на тяжелые свинцовые тучи, клубящиеся над крышами и грозившие вот-вот пролиться на мир холодным осенним ливнем. В моей душе в тот день стояло самое настоящее яркое солнце, светившееся изнутри теплым и устойчивым светом, потому что в моей жизни все было правильно и выстроено в идеальную, как мне казалось, прямую линию. Мне было двадцать четыре года, я преподавала обществознание в обычной городской школе, любила свою работу, любила тихий уют нашей с Гришей квартиры и его самого — Григория, своего красивого, харизматичного парня, с которым мы уже два года делили одно пространство, одну жизнь и, как я была уверена, одну мечту.

Мир видел во мне молодую женщину с лицом, которое часто называли милым и располагающим, с волосами цвета осеннего дуба, рыжевато-каштановыми и густыми, обычно собранными в небрежный пучок, из которого вечно выбивались непослушные пряди. Мои глаза, голубые, но с маленьким карим сектором в левом, словно кусочек земли попал в небо, часто смеялись, а на щеке, совсем рядом с губой, сидела родинка, которую Гриша любил целовать, говоря, что это моя особая метка. Фигура моя была скорее пышной, с округлой грудью, тонкой талией и широкими бедрами, что всегда доставляло мне небольшие сложности с подбором учительского гардероба. И в тот день, выйдя из школы пораньше, смахнув с пальцев белую меловую пыль, я чувствовала себя именно такой — желанной, любимой, на своем месте.

Я зашла в дорогой гастроном, купила бутылку красного вина с бархатистым терпким вкусом, о котором читала в блоге, и сет устриц, экзотических и пугающих своих видом, но которые обожал Гриша. Повода не было никакого, кроме желания устроить маленький праздник среди недели, просто чтобы порадовать его, просто чтобы увидеть, как загорятся его карие глаза, как он улыбнется своей обаятельной, чуть кривой улыбкой и обнимет меня, прижав к своей широкой груди. Он был моей вселенной, этим ярким и амбициозным солнцем, вокруг которого вращались мои мысли. Его мечта — вырваться из-под опеки властного отца и открыть собственное дело — стала и моей священной целью. Поэтому когда несколько месяцев назад он, с блеском в глазах и дрожью волнения в голосе, предложил взять кредит на старт на мое имя, ведь его кредитная история была испорчена одной юношеской ошибкой, я согласилась почти сразу, не вникая глубоко в цифры и проценты. Мы любили друг друга, мы были командой, мы все могли преодолеть вместе. Баснословная сумма в договоре вызывала легкий трепет, но не страх — ведь платить мы будем вместе, ведь у нас все получится, ведь любовь сильнее любых чисел в банковской выписке.

Воздух на улице стал густым и влажным, запахло грозой, и я прибавила шагу, торопясь домой в нашу небольшую, но уютную квартиру в старом доме, доставшуюся мне от бабушки. Сумка с деликатесами была непривычно тяжелой, а мысли — легкими и летучими. Я уже представляла, как зажгу свечи, накрою стол, как мы будем смеяться, а потом, может быть, он увлечет меня в спальню, где все еще пахнет нашим общим сном и его одеколоном. Я тихо, стараясь не шуметь, открыла дверь своим ключом, желая сделать ему настоящий сюрприз, чтобы он услышал лишь звон бокалов и мой голос.

И замерла на пороге, потому что из спальни доносились звуки, которые не имели никакого отношения к тихому вечеру, телевизору или моим невинным фантазиям. Это были хриплые, захлебывающиеся стоны, громкие причмокивания, резкие шлепки по телу, от которых вздрагивал воздух, сопение и низкий, гулкий мат, вырывавшийся откуда-то из самой глубины глотки. Ледяная игла, тонкая и острая, медленно прошла от самого копчика до затылка, заставив похолодеть кончики пальцев. Сумка выскользнула из ослабевших рук, пакет с глухим шлепком упал на паркет, бутылка, к счастью, не разбилась, покатившись под ногу. Во рту стало сухо и горько. На цыпочках, как вор в собственном доме, как посторонняя, я двинулась по коридору к приоткрытой двери спальни, за которой бушевала чужая, животная буря.

Картина, которая открылась моему взгляду, врезалась в сетчатку сжигающим кислотным пятном, выжигая все прежние представления о доверии, любви и будущем. На нашей постели, в наших же простынях, пахнущих моим любимым кондиционером, Гриша, мой возвышенный мечтатель, мой Гриша, с диким, перекошенным от похоти лицом, сношал сзади мою лучшую подругу, Ксению. Его пальцы впивались в ее голые бедра, его тело с грубой силой вбивало ее в матрас, а она, закинув голову, издавала визгливые, похабные звуки, подмахивая ему навстречу и крича так грязно, будто была не выпускницей педагогического, а шлюхой с самой городской окраины. Воздух в комнате был спертым, пропитанным запахом пота, секса и самого гнусного предательства, которое только можно вообразить.

— Гриша… — вырвался у меня хриплый, чужой шепот, звук лопнувшей струны.

Они резко обернулись на этот звук. В его глазах, на секунду затуманенных страстью, мелькнуло яростное раздражение, как от назойливой мухи, прервавшей сладкую трапезу. Ксения судорожно прикрыла руками грудь, но не стала отползать, и в ее взгляде, скользнувшем по мне, я прочла дерзкий вызов и даже насмешку.

— О, смотри кто пришел! — хрипло выдохнул Григорий, не останавливая ритмичных, отталкивающих движений бедрами. Его голос звучал глухо, похабно. — Ну что стоишь как истукан? Может присоединишься? Места, я думаю, хватит на всех.

Эти слова обрушили последние опоры. Весь мой мир, выстроенный из хрупкого стекла надежд и веры, рухнул с оглушительным, но беззвучным грохотом. Звук, цвет, смысл — все сплющилось в одну маленькую, черную, бездонную точку где-то в груди. Я, не помня себя, не чувствуя ног, развернулась и пошла прочь. Не бросилась вон из квартиры, а именно пошла, медленно и автоматически, как заведенная кукла, в ванную комнату. Мой разум отключился, уступив место какому-то слепому инстинкту. Я увидела ведро для тряпок, стоявшее в углу. Подошла к нему, взяла в руки, ощутив его прохладный пластиковый борт. Потом повернула кран, откуда хлынула ледяная, обжигающая вода, и стала наполнять ведро, глядя, как водяной столб бьет в дно, как вода поднимается все выше и выше, становясь тяжелой, почти неподъемной.