Искушение инквизитора

Глава 1. Серый орден

Дождь в Этельгарде не смывал грехи. Он вбивал их глубже в брусчатку, превращая город в одну сплошную, блестящую от влаги рану.

Аннабель стояла неподвижно, позволяя ледяным струям стекать по жесткому капюшону её форменного плаща. Шерсть, грубая и колючая, неприятно терла шею, но она не смела пошевелиться. Любое движение, продиктованное стремлением к комфорту, было бы слабостью. А слабость — это трещина в броне, куда неминуемо просочится ересь.

— Ты дрожишь, сестра.

Голос прозвучал над самым ухом, и от этого звука по позвоночнику Аннабель пробежал разряд, куда более ощутимый, чем от холода.

Она медленно повернула голову. Старший инквизитор Габриэль возвышался над ней, подобно монолиту из черного гранита. Его лицо, иссеченное тенями от фонарного света, оставалось бесстрастным. Только глаза — холодные, цвета зимнего неба — внимательно изучали её профиль.

— Это холод, наставник, — тихо ответила Аннабель. Ложь, это было предвкушение... и страх.

— Плоть слаба, — констатировал Габриэль. — Но дух обязан держать её в узде. Мы здесь не для того, чтобы греться, мы здесь, чтобы выжигать.

Он перевел взгляд на неприметную дубовую дверь в стене склада, наполовину ушедшего под землю. Никаких вывесок, никаких знаков, только едва уловимый запах, пробивающийся даже сквозь вонь сточных канав и сырости. Запах сладких благовоний, розового масла и... мускуса. Запах животного тепла.

— Храм Плоти, — произнес Габриэль с отвращением, которое в его устах звучало как приговор. — Они называют это «святилищем любви». Мы называем это гнойником. Ты готова, Аннабель?

— Да, наставник.

— Тогда не отводи взгляд. Что бы ты ни увидела внутри — смотри. Это твой первый рейд на Культ Наслаждения. Ты должна знать врага в лицо. Даже если лицо это будет прекрасным.

Габриэль поднял руку в черной кожаной перчатке. Двое гвардейцев в масках, стоявших позади, рванулись вперед. Удар тарана — и дверь с треском слетела с петель.

Мир серых тонов и дождя мгновенно исчез.

В лицо Аннабель ударила волна горячего, душного воздуха. Свет здесь был не мертвенно-бледным, как на улицах, а янтарным, колеблющимся от сотен свечей. Стены подвала были задрапированы тяжелым алым бархатом, заглушающим звуки шагов.

Гвардейцы ворвались внутрь с криками: «Именем ордена чистоты! Всем оставаться на местах!». Началась паника, звон разбитого стекла, женские вскрики.

Аннабель шагнула через порог вслед за Габриэлем, и её рука инстинктивно легла на рукоять освещенного серебром стилета на поясе. Оружие здесь оказалось лишним. Враг не нападал, враг... извивался.

Зал был полон тел. Обнаженных, полуприкрытых шелком, сплетенных в клубки, которые Аннабель видела только на гравюрах в закрытой секции библиотеки.

Здесь не было насилия. Люди, которых гвардейцы стаскивали с лож и ковров, выглядели не испуганными, а пьяными. Их глаза были затуманены не вином, а чем-то более густым и темным — экстазом.

— Смотри, — приказал Габриэль. Он не участвовал в задержаниях. Он стоял посреди хаоса, сцепив руки за спиной, и наблюдал. Не за еретиками, за ней.

Аннабель заставила себя смотреть.

Прямо перед ней, на низком диване, двое мужчин и женщина застыли в нелепой, гротескной позе, прерванные вторжением. Женщина, чья кожа блестела от пота и масла, подняла голову. Её грудь тяжело вздымалась, соски, натертые до красноты, затвердели от холода, ворвавшегося с улицы. Она посмотрела на Аннабель. В её взгляде не было раскаяния, в нём была жалость.

— Бедное дитя, — прошептала еретичка, когда гвардеец грубо схватил её за волосы. — Ты такая сухая. Ты горишь изнутри, но боишься огня.

Аннабель отшатнулась, словно её ударили.
— Молчать! — рявкнула она, и её собственный голос показался ей чужим, слишком высоким, истеричным. — Ты оскверняешь воздух своим дыханием, еретичка.

— Оскверняю? — женщина рассмеялась, даже когда её руки скручивали за спиной. — Мы молимся. Каждое прикосновение — молитва, каждый стон — гимн, а чему молишься ты, девочка в сером саване? Пустоте?

Габриэль шагнул вперед, перекрывая женщине обзор своей широкой спиной.
— Уведите её в нижние казематы. Я лично займусь её допросом.

Когда зал начал пустеть, и только разбросанная одежда да опрокинутые кубки с вином напоминали о недавнем пиршестве, Габриэль повернулся к ученице.

— Ты колебалась, Аннабель.

Это не было вопросом. Это было обвинением.

— Я... я была шокирована глубиной их падения, наставник. Эта грязь...
— Грязь? — Габриэль подошел к ней вплотную. Он был настолько близко, что Аннабель почувствовала запах его кожи. Он взял её за подбородок пальцами в жесткой коже перчатки и заставил поднять голову. — Ты видела не грязь, ты видела удовольствие. Оно напугало тебя, потому что часть тебя — та самая темная, животная часть, которую мы обязаны убить, — отозвалась на него.

Сердце Аннабель колотилось так сильно, что ей казалось, Габриэль чувствует его удары через плотную ткань её мундира.
— Нет, — выдохнула она. — Я презираю их.

— Презрение — это щит, — тихо произнес он, и его большой палец с нажимом провел по её нижней губе. Грубо, властно. — Но щиты ломаются. Ты покраснела, сестра, твое дыхание сбилось. Ты видела, как они касались друг друга, что ты представила в этот момент?

Аннабель зажмурилась.
— Ничего. Я молилась.

Габриэль резко отпустил её подбородок.
— Молитва не спасет тебя от природы, Аннабель. Только дисциплина. Только боль, которая очищает разум от тумана желаний. Собери улики. Все книги, всех идолов, ничего не пропусти.

Он развернулся и направился к выходу, его плащ взметнулся, как крыло ворона.
— И, Аннабель? — бросил он через плечо. — Сегодня вечером ты придешь ко мне в келью. Мы обсудим то, что ты увидела, и то, что ты почувствовала.

Оставшись одна в полутемном зале, пропитанном запахом чужого греха, Аннабель судорожно выдохнула. Её ноги дрожали, но совсем не от холода.