Искусство быть разбитым

Пролог

После полуночи в баре «Blue Note» воцарилась тишина. Джейд, опёршись на стойку, наблюдала, как пепел от сигареты падает на полированное дерево, где ожоги уже давно сплелись в абстрактную карту её провалов. Тяжёлый дух бурбона смешивался с дешёвым лавандовым маслом — тщетной попыткой перебить едкий запах рвотных масс, доносившийся из туалета. На стене висел портрет Эми Уайнхаус: глаза подведены углём, на губах застыла сардоническая ухмылка. «Сёстры по несчастью», — подумала Джейд, наливая себе седьмой стакан.

Её пальцы машинально скользнули по шелушащейся татуировке на запястье — «Siren’s Call». Когда-то это был символ надежды: русалка, сжимающая в руке микрофон вместо трезубца. Теперь краски выцвели, как и её голос после трёх лет сценического молчания. За кофемашиной в подсобке отыскалась фляжка «Jack Daniel's» — подарок от бывшего, того самого, что однажды предложил «инвестировать» в бар, намекая на услуги куда более откровенные, чем джазовые стандарты.

— Эй! Закрыто! — крикнула она пьяному незнакомцу, цеплявшемуся за дверную ручку. Голос сорвался на хриплый шёпот — последствия двух пачек «Marlboro» и очередной ночи в полицейском участке.

В тусклом отражении за стойкой отразилось лицо матери: те же резкие черты под слоем грима. «Ты позоришь семью», — эхом отозвался голос из прошлого. Отец-саксофонист когда-то мечтал о дочери-вундеркинде, а получил барменшу с арестом за кокаин.

На стойке зажужжал телефон — третий звонок от адвоката за неделю. Джейд смахнула вызов и вместо ответа достала из-под стойки потёртый блокнот со стихами из 2015-го:

Сцена — мой эшафот, микрофон — петля. Каждый аккорд — надрыв, каждый вздох — зола. Пою о любви, что сгорела дотла, И в треске помех узнаю себя.

Пальцы дрожали так сильно, что серебряный кулон-микрофон бился о грудную клетку, отбивая синкопу. Внезапно она вспомнила свой первый концерт в этом баре: 2018 год, платье с пайетками и восторженные крики «Ещё!». Теперь её единственными зрителями были пустые бутылки да крысы на кухне.

Джейд прижала ладонь к холодной стойке, пытаясь унять дрожь. Взгляд упал на афишу в углу — пожелтевший плакат её дебюта в «Blue Note»: «Джейд Харлоу: восходящая звезда джаза». На фото она смеялась, обнимая гитару, как ребёнка. Теперь гитара пылилась на чердаке, а смех заменили сигареты и фляжка.

Телефон зазвонил снова. На этот раз она ответила. Голос адвоката прорезался сквозь треск в динамике: — Суд назначил терапию на завтра. Неявка будет нарушением условного срока.

Она бросила взгляд на пустые стулья. В углу сидела пьяная женщина в вечернем платье — певица из соседнего клуба. Та безуспешно пыталась напеть «Summertime», путая слова. Джейд вдруг поняла: это отражение её будущего через год... или через неделю.

— Ладно... — прошептала она в трубку, вытирая размазавшуюся тушь рукавом. — Где эта ваша клиника?

На стойке остался отпечаток ладони — липкий от бурбона и лака для волос. Когда Джейд вышла на рассветный холод, первая капля дождя упала ей на шею — точь-в-точь как слеза Эми на том проклятом портрете.

***

Офис на 54-м этаже башни «Apex Tower» напоминал бункер на вершине мира. Пуленепробиваемые стёкла окрашивали утренний свет Нью-Йорка в холодный свинцовый оттенок. Маркус провёл пальцем по шраму на щеке — утренний ритуал: три касания слева направо. «Почти попал», — прошептал внутренний голос, возвращая его в ту ночь в Бронксе. Вспышка фар из тёмного внедорожника. Звон витринного стекла. Кровь на белоснежной рубашке… не его.

— Мистер Картер? — секретарша Линда замерла на пороге с докладом о благотворительном аукционе. Её голос слегка дрожал — здесь все боялись его. Ему казалось, сам воздух вибрирует от напряжения и сотен скрытых камер.

— Лилии, — его голос был тихим, но твёрдым, когда он резко повернулся к букету на столе. Белые лепестки казались подозрительно идеальными. — Уберите. Замените на искусственные. Пыльца — идеальный носитель для яда.

Линда поспешно кивнула. Маркус заметил, как её взгляд на мгновение задержался на серебряном портсигаре — подарке от колумбийского партнёра. Теперь вместо сигар там лежали таблетки клоназепама.

Резкий вдох — и снова вспышка памяти. Бруклин, 2010-й, его первый бизнес — сеть автомоек. Дождь барабанит по жестяной крыше склада. Голос кредитора: «Думал нас кинуть?». Удар кастетом. Осколок зуба на бетонном полу. Запах бензина, смешанный с запахом собственной крови.

Маркус резко распахнул ящик стола – четвертая проверка за час. Папка «Реабилитационный центр» прикрывала отчёт ФБР о прослушках в Goldman Sachs. Филантропия как искупление? Или способ выжечь прошлое калёным железом?

На экране ноутбука мигнуло уведомление от психолога: «19:00 — групповая сессия. Помните о нашей договорённости». Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, вспоминая последний приступ паники в лифте: зеркальные стены давили, сжимались, отнимая воздух.

— Отмените встречу с сингапурскими инвесторами, — бросил он Линде, доставая из кармана смятый список участников терапии. В графе «Имена» стояли анонимные идентификаторы: Пациент 04, Пациент 07... Его пальцы дрожали, словно сжимали не ручку, а рукоять пистолета.

И снова — больница Mount Sinai после покушения. Белый халат хирурга. Усталый голос: «В вас было девять пуль. Невероятно, что спинной мозг не задет». А рядом шёпот адвоката: «Это конкуренты или бывшие друзья, Маркус?»

Маркус подошёл к окну, разглядывая улицу сквозь баллистическое стекло. Его взгляд задержался на такси у подъезда. Обычный жёлтый седан, но его мозг работал на опережение, сканируя угрозы. Машина стояла у входа на несколько секунд дольше положенного. Водитель не смотрел в телефон. Он смотрел на башню. Рука сама потянулась к ящику стола, где лежал Glock 19. Холодный, безликий, как и всё в этом офисе. Он лежал рядом с ежедневником в кожаном переплёте.

— Линда! — его окрик заставил девушку вздрогнуть. — Проверьте все подходы к психологическому центру «Fidati». Записи с камер, расписание уборщиков, историю аренды соседних помещений за последние три месяца.