Искусство обладания

Глава 4. Тень в мастерской

Фонд «Арт-Наследие Комова» занимал три этажа башни, но истинным его сердцем была мастерская реставрации, спрятанная от посторонних глаз в цокольном уровне. Спускаясь по узкой винтовой лестнице, Алиса ощутила резкую смену атмосферы. Кондиционированная стерильность офисов сменилась густым воздухом, пропахшим скипидаром, лаком и старой древесиной. Здесь пахло не деньгами, а работой.

Помещение было залито холодным светом мощных ламп, направленных на большой стол в центре. На мольберте стояла икона в серьёзном состоянии — доска потемнела от времени, краски потускнели, золото фона потрескалось. Алиса на мгновение застыла, забыв о причине своего визита. Это была не просто вещь. Это была боль, которую нужно было исцелить.

— Если вы пришли за автографом, то я не раздаю их до пяти, — раздался из-за спины низкий, слегка хриплый голос.

Она резко обернулась. В дальнем углу, у раковины, стоял тот самый мужчина, которого она видела на аукционе. Тот, что наблюдал из тени. Марк. На нём была заляпанная краской рабочая роба, расстёгнутая на мощной грудной клетке. Он вытирал руки об тряпку, и каждый его мускул двигался с ленивой, хищной грацией. Его пальцы — длинные, с тонкими шрамами — были испачканы зелёной краской.

— Я Алиса Соколова, — представилась она, стараясь говорить твёрдо. — Новый главный искусствовед фонда. Мне нужно обсудить с вами отчёт по поступлению…

— Знаю, кто вы, — он перебил её, бросив тряпку в раковину. Его глаза, серые и пронзительные, медленно осмотрели её с ног до головы, и в этом взгляде не было ни подобострастия, ни восхищения. Была лишь холодная оценка мастера, рассматривающего сомнительный материал. — Принесите бумаги сюда. Я не поднимаюсь наверх. Там слишком… блестяще.

Он повернулся к иконе, взяв в руки тонкий зонд. Его движения были точными и бережными, полными странной нежности.

— Вы… реставрируете «Спас Златые Власы»? — не удержалась Алиса, подходя ближе. Её профессиональный интерес пересилил неприязнь.

— Нет, — коротко бросил он, не глядя на неё. — Я с ним разговариваю. Слышите? — он легонько провёл зондом по кракелюру. — Треск. Это он плачет. Его вырвали из родной среды, купили за бешеные деньги и поставили под эти дурацкие лампы. А теперь прислали вас, чтобы составить опись. Как в морге.

Алиса почувствовала, как закипает.

— Это моя работа. И, если вы не в курсе, искусство должно быть доступно…

— Доступно? — он резко обернулся, и его глаза вспыхнули. — Вы действительно в это верите? Или просто повторяете то, чему вас научили в вашем институте? Искусство должно жить. А не тлеть в сейфах у таких, как ваш жених.

Ваш жених. Эти слова прозвучали как пощёчина.

— Мои личные отношения не касаются работы, — выдохнула она.

— Всё, что происходит в этих стенах, касается работы, — он шагнул к ней, и она инстинктивно отступила, упёршись спиной в стол. — Вы думаете, вы здесь чтобы спасать искусство? Вы здесь чтобы ставить на нём ценники. Вы — самая красивая из ценников.

Он стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и запах — скипидар, мужчина и что-то ещё, дикое, неукротимое.

— А вы кто? — бросила она, глядя ему прямо в глаза. — Рыцарь в сияющих доспехах, который спасает картины от злых коллекционеров?

Марк усмехнулся, и в уголках его глаз легли морщинки.

— Нет, — тихо сказал он. — Я гробовщик. Я готовлю их к вечной жизни в аду. А вы… вы просто новенький ангелочек на входе.

Он отошёл, снова повернувшись к иконе, словно вычеркнув её из своего пространства.

— Отчёт на столе. Берите и уходите. Вы слишком чистая для этого места. Боитесь испачкаться.

Алиса, сжимая дрожащие пальцы, взяла папку с документами. Сердце бешено колотилось — от гнева, от унижения, от странного, щекочущего нервы возбуждения.

— Я не боюсь грязи, — тихо, но чётко сказала она ему в спину. — Я боюсь только одного — стать такой же циничной, как вы.

Она развернулась и пошла к выходу. Его голос догнал её уже на лестнице:

— Не беспокойтесь. В этом зверинце цинизму вас научат быстро. Уверяю.

Поднимаясь по ступеням, Алиса понимала — он был прав. Это была война. И он был единственным, кто говорил с ней на одном языке. Языке ненависти, в котором уже проступали первые искры чего-то иного.