Искусство обладания

Глава 5. Трещина на лаке

Следующие два дня Алиса провела в попытках вжиться в роль, которую ей навязали. Она изучала каталоги, подписывала документы, кивала на совещаниях. Она была идеальной сотрудницей. Идеальной невестой. По крайней мере, внешне. Внутри всё кричало.

Комов был внимателен, но его внимание было похоже на наблюдение куратора за новым экспонатом. Он присылал цветы, интересовался её комфортом, но в его глазах она по-прежнему читала лишь удовлетворение коллекционера, заполучившего редкий предмет.

Вечером второго дня, отложив очередной отчёт, она снова оказалась у винтовой лестницы. Не отдавая себе отчёта, зачем она это делает, Алиса спустилась вниз.

Дверь в мастерскую была приоткрыта. Из щели лился тусклый свет и доносились тихие звуки джаза. Она заглянула внутрь.

Марк стоял у мольберта, но не работал. Он просто смотрел на икону, освещённую единственной настольной лампой. В его руке был бокал с тёмной жидкостью. Вся его поза выражала глубочайшую усталость, какую Алиса видела лишь у отца после многодневных исследований.

Она сделала шаг, и скрипнула половица. Он резко обернулся, и в его глазах на мгновение мелькнула настороженность дикого зверя. Увидев её, он расслабился, но не улыбнулся.

— Опись не сходится? — спросил он, отхлебнув из бокала.

— Нет, — тихо ответила Алиса, входя. — Просто… наверху слишком тихо.

Он фыркнул.

— Идите в бар. Или к своему жениху. Он наверняка может купить вам целое шампанское завода, чтобы заглушить тишину.

Она проигнорировала колкость, подходя ближе. При свете одной лампы икона выглядела иначе — не музейным экспонатом, а живым существом.

— Почему «Спас Златые Власы»? — спросила она. — Комов обычно собирает авангард.

— Потому что это вызов, — отозвался Марк, ставя бокал. — Потому что это сложно. Потому что никто не верил, что её можно спасти. А он купил её за бесценок, как брак, и бросил мне. «Сделай так, чтобы сияло». Как будто я не реставратор, а покраска.

В его голосе прозвучала подлинная, не наигранная боль. Боль мастера.

— И вы можете? — спросила Алиса.

— Видите эту трещину? — он указал зондом на едва заметную линию, рассекавшую нимб. — Она идет изнутри. Грунт просел. Можно залить её клеем, замазать, сделать вид, что всё идеально. А можно… — он вдруг повернулся к ней, и его лицо оказалось в сантиметрах от её. — Можно пойти на риск. Укрепить грунт, даже если есть шанс всё испортить. Потому что иначе — это ложь. Красивая, блестящая, но ложь.

Он смотрел на неё, и ей казалось, что он говорит не об иконе. Он говорит о ней.

— Вы здесь чтобы смотреть или видеть, Алиса? — его голос был низким, почти шепотом. — Смотреть — это ставить галочку в отчёте. Видеть — это понять, что боль — это часть красоты. Что шрамы — это история.

Он медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку и коснулся тыльной стороной пальцев её щеки. Прикосновение было грубым, шершавым от краски и химикатов, но на удивление нежным. От него по всему телу побежали мурашки.

— Вы блестящие, идеальные, с правильной биографией, — прошептал он. — Но я вижу трещины. И знаете что? Они прекрасны.

Алиса замерла, не в силах пошевелиться. Его слова ранили больнее любых оскорблений, потому что были правдой. Он видел её. Настоящую. Не ту, что пыталась соответствовать ожиданиям Комова, а ту, что боялась, сомневалась и отчаянно хотела жить.

— Я… мне пора, — выдохнула она, отступая. Его прикосновение всё ещё жгло кожу.

— Конечно, — он снова повернулся к иконе, словно ничего не произошло. — Вас ждёт блестящая жизнь в золотой раме. Не задерживаю.

Алиса почти бегом поднялась по лестнице. Она прижалась спиной к холодной стене в пустом коридоре, пытаясь перевести дыхание. В ушах звенело.

«Они прекрасны».

Он не пытался её соблазнить. Он её разоблачил. И в этом был опасный, порочный соблазн, против которого у неё не было защиты.