Искусство праздника

Пролог.

1998 год. Посёлок Лебяжье, Архангельская область.

Бабушка никогда не говорила о том дне просто «Рождество». Она говорила — «Святки». Слово получалось у неё тягучее, как мёд, но с горьковатым привкусом. Как рябина, прихваченная первым морозом.

Ваня сидел на печи, свесив босые ноги, и смотрел, как она мелком обводит рамы. Мел был белый, как снег за окном, и оставлял на дереве жирные, чуть влажные линии. Она чертила кресты — маленькие, косые, торопливые. На каждом окне. На дверях. Даже на заслонке печи.

— Баб Нин, ты зачем? — спросил он. Ему было семь, и он думал, что это игра. Может, от комаров? Но какие комары в январе?

Бабушка не обернулась. Она смотрела в окно, за которым уже сгущались ранние зимние сумерки. Синие, густые, как чернильное молоко.

— Сегодня, Ванюшка, ночь не наша, — сказала она тихо. — Сегодня Они ходят.

— Кто — они?

Вопрос повис в воздухе. Где-то на улице скрипнул снег под чьими-то шагами. Бабушка вздрогнула, как от удара, и резко задернула занавеску. Старая ткань с выцветшими петухами задрожала.

— Те, кого не звали. Те, кто ходит между мирами, пока земля мёрзлая, а небо закрытое. В Святки, внучек, граница тонкая. Как ледок на луже. Наступишь — и провалишься. Они приходят ряжеными. Поют, смеются. А ты им дверь отвори — и всё. Заберут тепло. А взамен своё оставят.

— Что оставят?

Бабушка наконец повернулась. Лицо у неё было такое, какое Ваня видел только раз — когда с соседского двора выносили гроб с маленькой Верочкой, утонувшей летом в карьере. Тёмное, осунувшееся лицо, на котором глаза казались двумя глубокими прорубями.

— Себя, — сказала она. — Оставят себя. И будешь ты потом смотреть на родного человека, а видеть — чужое. Неживое. Ряженое.

Она подошла к нему, взяла его лицо в свои сухие, горячие ладони. От них пахло луком и ладаном.

— Запомни, внучек. Три правила на Святочную ночь. Первое: не открывай дверь, даже если услышишь мой голос. Второе: не смотри в зеркало после заката. Третье: если услышишь, что кто-то зовёт тебя по имени с улицы — молчи. Даже дышать перестань.

— А если не послушаюсь?

Бабушка отпустила его лицо и перекрестилась.

— Тогда, Ванюшка, ты тоже станешь ряженым. И будешь ходить с Ними. Каждую зиму. До самого Страшного Суда.

Она ушла на кухню, шаркая валенками. А Ваня остался на печи и вдруг понял, что в окно, которое она так тщательно закрестила, кто-то смотрит. Не стучит. Не дышит. Просто стоит с той стороны. Высокий, тёмный. В шапке, похожей на медвежью голову.

Ваня зажмурился и просидел так до утра.

Когда он открыл глаза, за окном было солнечно и морозно. На подоконнике, поверх бабушкиных крестов, лежал клок чёрной, жёсткой, пахнущей псиной шерсти. В ту ночь, пропал их пес Тазик.