Исповедь

Исповедь

Исповедь

Глава 1. Пыль и Белый Абсолют

Световой пучок падал прямо на пыльное кресло. Оно резко выделялось среди общей серости этого кабинета высокой, почти тронной спинкой и обивкой такой неестественной, манящей мягкости, что в нее хотелось плюхнуться и полностью расслабиться. Анатомические изгибы кресла были выверены с пугающей, почти хирургической точностью. Они выравнивали бы спину, одновременно забирая из тела всё накопленное годами мышечное напряжение. Человек, севший в него хотя бы раз, больше никогда не смог бы смотреть на обычные диваны, стулья и, возможно, даже на собственные кровати. Это кресло казалось роскошной, но опасной ловушкой для уставших тел.

Тяжёлый, пахнущий сыростью том грохнулся на стол, и тысячи серых пылинок, дремавших до этого на лакированной поверхности, испуганно взвились в воздух. Моника чихнула. Достав из верхнего кармана строгого, застегнутого на все пуговицы пиджака накрахмаленный носовой платок, она аккуратно промокнула нос и спрятала ткань обратно. Пиджак сидел на ней как тяжелый защитный панцирь. Моника сама выбрала этот жесткий, сухой стиль, эту маску непреклонного, холодного специалиста, за которой так удобно было прятать дрожащие пальцы и вечную, глубокую неуверенность в себе. Ее имя — Моника — звучало остро, как скальпель, и она отчаянно пыталась соответствовать этому звуку, заставляя себя быть сильной. Быть жесткой. Быть той, кого невозможно ранить.

Но внутри всё сжималось от глухой, сосущей несправедливости. Почему именно ей, круглой отличнице, за усердием которой скрывался панический страх неудачи, досталась эта крохотная, заброшенная конура? Куда лучше, если бы она досталась Андрею — этому ленивому, самоуверенному болтуну, который вечно задирал её на лекциях, пряча за громкими шутками собственную пустоту. Но чудом именно троечнику и бездельнику выделили почти люкс: чистый, обставленный новой дорогой мебелью, с тремя просторными комнатами и персональной ванной.

«Зависть — четвертый смертный грех», — сухим, бесцветным эхом прозвучало в голове Моники.

Ее сердце тут же забилось чаще, дыхание перехватило, но она привычным усилием воли заставила себя успокоиться. Ох уж это воспитание. До шестнадцати лет набожные родители почти каждый день насильно таскали её в церковь, заставляя заучивать грехи как таблицу умножения. Они так и не смогли понять, что человека невозможно заставить быть святым. Насилием можно лишь сломать его, заставив выстроить вокруг своей хрупкой сути толстые, непробиваемые стены.

Моника резко, с кашляющим звуком приоткрыла второе окно и принялась ожесточенно подметать пол. Старая пыль взвилась в воздух, заметалась по крошечному пространству, закружилась в безумном, гипнотическом танце вокруг тусклой лампы и снова попала девушке в нос. Больше попыток прибрать пол не возникало. Какая отвратительная комната. Уборщица обходила её стороной, а прошлые жильцы словно нарочно складировали здесь осколки чужих, сломанных жизней. Куча старых, полузабытых книг, потертых портфелей и бесформенной одежды красовалась по углам. На мгновение Монику захлестнуло дикое, почти истерическое желание выкинуть весь этот хлам в окно, очистить пространство, содрать эти обои. Но маска «взрослой, сдержанной Моники» сработала безупречно. Она поборола этот порыв, глубоко вздохнула и поправила воротник.

Вдруг дверная рукоять медленно повернулась. Моника вздрогнула, резко обернувшись.

Дверь отворилась без единого звука, и незнакомец вошёл в комнату. В его фигуре, в том, как он двигался, была странная, потусторонняя плавность. Он не произнес ни приветствия, ни извинения. Словно Моники здесь не было, словно он пришел в место, которое давно принадлежало ему одному. Незнакомец опустился в пыльное кресло напротив девушки и, не поднимая головы, тихо, почти интимно промолвил:

— Мне скучно.

В его правой руке была белая шляпа. Она идеально подходила по тону к длинному пальто — вещи очевидно дорогой, сделанной на заказ, с необычным ремешком от середины груди до самых колен и потемневшими от времени пуговицами. Абсолютная чистота ткани подчеркивала его опрятность, но чуть потертые края карманов выдавали правду: пальто носили долго, к нему относились как к старой коже. На дорогих ботинках подсыхала свежая весенняя грязь, хотя перед самым выходом их явно начистили до зеркального блеска. От этого человека веяло колоссальной, подавляющей индивидуальностью, которая мгновенно заполнила грязную конуру, заставив кучи хлама в углах казаться просто блеклым, несущественным фоном.

Моника сглотнула вязкую слюну. Внутренний испуганный ребенок требовал сжаться, но маска психолога сработала автоматически, выдавая заученные на лекциях фразы:

— Как вы обычно обходитесь со скукой вне этого кабинета? Ждете, что кто-то вас развеселит, или пробуете что-то предпринять?

— Нет, вы не поняли, — незнакомец слегка покачал сферой шляпы, так и не поднимая лица. — Мне наскучила жизнь. В ней больше ничего нет. Смысл кончился. Я как будто прошел сложную игру до самого конца и теперь стою перед выключенным монитором. Что делать дальше, когда правил больше нет, а финальные титры уже прошли?

— Игра закончилась, правила исчезли, экран погас... но вы остались, — Моника подалась вперед, чувствуя, как внутри просыпается азарт. Это была ее зона безопасности — схемы, термины, контроль. — Тот, кто нажимал на кнопки, всё еще сидит в этом кресле. Кто этот человек, когда ему больше не нужно выполнять квесты? Какое у него сейчас дыхание? Какие мысли в этой тишине?

— Кто я? — незнакомец горько, едва слышно усмехнулся. — Я тот, кто прошел все уровни, перепробовал все доступные варианты и способы развлечь себя. И этот мир был последним ноутбуком, который у меня оставался. А сейчас и его экран погас.

— Если всё пройдено и всё съедено, то зачем вы здесь, в этом кабинете? — Моника почувствовала, как внутри разливается сладкое вдохновение. Ей казалось, что она ведет в этой интеллектуальной дуэли, что она побеждает его депрессивный конструкт. Это чувство превосходства возвращало её в мир, где она была хозяйкой положения. — Какая часть вас всё еще ищет ответ, хотя «монитор погас»? Кажется, в этом кресле сидит кто-то, кто еще не готов признать полное поражение.