« Исповедь изумрудной странницы»

Предисловие

Я падала. Встречный ветер выбивал слёзы, и они ползли к вискам, чтобы тут же исчезнуть в ревущей пустоте. Надо мной мелькнула громадная тень — кожистая, живая, заслонившая небо. А потом резко запиликал будильник.

Я нашарила телефон, отключила. В висках ещё гудело отголосками падения. «Уже неделю одно и то же, — подумала я, глядя в серый потолок. — И досмотреть никак не выходит».

Пора на работу.

Город встретил серой хмарью и запахом прогорклого фритюра. Он въедался в волосы, делал мысли тягучими. Я шла с работы, еле передвигая ноги — подошвы чавкали по слякоти, будто не хотели отпускать. Поясницу ломило. До дома — вечность, тысяча двести шагов по разбитому тротуару. Зато в кармане телефон. Если повезёт — сегодня Тася позвонит. Скажет: «Мам, привет, как ты?» И я отвечу: «Всё хорошо, доченька, всё хорошо». И на пару минут даже поверю в это.

В одно ухо привычно бубнила Надежда. Верная спутница последних лет. Она всегда шла рядом после смены и жаловалась. На мужа, на сына, на сердце.

— Ты посмотри на себя — вылитый покойник! Тебе дома сидеть, у стенки, а не ноги убивать! — Она махнула в сторону витрины.

Я скользнула взглядом по мутному стеклу. Оттуда смотрела чужая женщина с серым лицом. На миг почудилось другое отражение — юное, с яркими, живыми глазами, с той самой ямочкой на подбородке, которую я безуспешно пыталась убрать в двадцать лет. Померещилось. Конечно, померещилось.

— А я-то! — Надежда прижала руку к груди. — Вот, еле иду! Всё болит! Мы с тобой не тянем уже. Я себя жалею, Ленка, потому что никто не пожалеет.

Я перевела взгляд на свои пальцы — распухшие, с трещинами. А потом посмотрела на Надежду. У неё дрожали губы. И я вдруг поняла: она ходит за мной не потому, что злая. Ей просто страшно быть одной со своей болью. И на секунду — не больше — мне показалось, что от моих пальцев исходит слабое, едва уловимое зеленоватое тепло. Я моргнула — исчезло. «Привидится же такое», — подумала я, списывая на усталость.

— Ладно, Надь, — сказала я тихо. — Дойдём. Не впервой.

В горле запершило. Четыре года, как мамы нет. Ковид. Мы выгрызлись, а она — нет. После похорон здоровье посыпалось окончательно. Помню холод кафельного пола в подсобке и равнодушные лица, когда я впервые грохнулась в обморок прямо на смене. В пятьдесят два и с таким здоровьем — это была грань.

А когда-то я была шустрой. В институте занималась фехтованием, даже разряд получила. Бросила, конечно: семья, работа, дети. Рапира пылилась в кладовке, пока Артёмка не сломал её, играя в рыцарей. Я тогда только рукой махнула. Какое фехтование, когда кредиты душат? Но тело иногда помнило. Редко, в полусне, пальцы сами складывались в захват, а мышцы живота напрягались, готовясь к выпаду. Я просыпалась и думала: «Приснится же такое». А это не снилось. Это память тела отказывалась умирать.

Так что «Вкусно и точка» — мой приговор. Я его ненавижу. Но кредиты сами себя не оплатят.

Дочь Тася жила на севере. Иногда присылала посылку. Я до сих пор храню тот смешной платок с оленями, который она отправила на Новый год. Грею в нём колени по вечерам. А ещё я грела в ладонях фотографию внука. Мишка, пять лет, беззубая улыбка, машет рукой с экрана телефона. «Баба, приезжай!» — кричит. Приеду, Мишаня. Обязательно приеду.

Сын не бросал. После армии устроился, получал копейки. Но вчера притащил откуда-то суматриптан от мигрени. Положил на тумбочку, пока я спала. Утром проснулась — лежит блистер, а рядом записка торопливым, летящим почерком: «Мам, выпей, полегчает». И ведь правда полегчало — хоть на пару часов.

Домой. Выбора нет. Я побрела вверх по лестнице, мимо облупленных стен, мимо соседской кошки, дрыхнущей на батарее. В квартире тихо, квитанции на тумбочке, но скоро придёт Артёмка. Надо достать курицу, почистить картошку. Может, и не придётся делать вид, что всё нормально. Когда он заходит, ворча на холод, и шарит по карманам, в доме становится как-то... теплее.

— Я дома, — как обычно сказал Артёмка.

Хлопнула дверь, пахнуло сыростью и недорогим гелем для душа.

— Еда на кухне, положи, — ответила я из комнаты, не вставая. — Посуду помоешь? Я полежу, мигрень мучает.

— Мам, я тут в аптеку заскочил, взял тебе суматриптан.

Он порылся в рюкзаке и протянул мне блистер. Упаковка была чуть помятая по краям — видно, носил с собой уже пару дней, ждал момента. Пальцы у него были тёплые, почти горячие, и когда он коснулся моей ледяной ладони, я на секунду почувствовала, что не всё ещё потеряно. Я взяла таблетку. Добрый, хороший ребёнок. Нерешительный, не умеющий бороться с этим миром. Не научила я его. Но заботливый.

Вечер прошёл как обычно. Я слушала аудиокнигу в наушниках, делая мелкие дела. Артём играл, клавиатура стучала ровно и быстро. Потом он отложил наушники и повернулся ко мне. Я сняла свои. В комнате повисла тишина, только часы тикали на стене.

— Мам, я вот что думаю. Давай так: разберёмся с долгами — и начнём копить. Сначала на твоё здоровье. МРТ надо сделать, врачей пройти. Я тут прикидывал, если поднажать, за год-два можно закрыть самое критичное. А после этого — на моё обучение.

Я слушала, и внутри всё сжималось. Он сидел, подавшись вперёд, пальцы сцеплены в замок. Смотрел с надеждой и страхом, что я скажу «нет».

— Техникум я с красным дипломом закончил. Преподаватели говорили, что данные есть. А геодезия в институте только платно. Но если подкопить хотя бы на первый курс… Люди же справляются.

Я не могла сказать ему правду. Что таблетку от мигрени я глотаю не от головы, а чтобы просто дожить до завтра. Чтобы сердце не выпрыгнуло из груди.

— Конечно, Артём, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Разберёмся. И здоровье подтянем, и на учёбу накопим.

Он улыбнулся, повеселел, снова сел за комп. Клавиатура застучала с новой силой. А я отвернулась к стене, делая вид, что поправляю подушку. Пальцы нащупали шершавую ткань наволочки, пахнущую стиральным порошком и усталостью.