Исправленные ошибки. Книга 1: Разделённая душа

Глава 3. Допрос с пристрастием

«— Почему вы решили закончить свою жизнь?

— А почему Вы, всевидящий, позволили ей превратиться в ад?»

Бесшумно скользя за своим проводником по бесконечным коридорам, она чувствовала, как стерильный воздух Центра распределения сгущается, становясь тяжелее. Он не был холодным или отталкивающим — он был абсолютно нейтральным, и в этой нейтральности заключалась его особая, давящая жестокость. Стены, лишённые украшений, двери без табличек — всё напоминало офис крупной корпорации, чьи бездушные процедуры она знала слишком хорошо. Только здесь масштаб был иным. Это была корпорация, управляющая самой вечностью.

Наконец они подошли к одной из множества одинаковых дверей. Она бесшумно отъехала, пропуская их внутрь.

Кабинет был небольшим и уютным в том же странном, безжизненном смысле, что и весь город. В центре стоял низкий кофейный столик из светлого дерева, вокруг — несколько глубоких кресел. Освещение было приглушённым, тёплым, но источник его оставался невидим. Комната дышала иллюзией комфорта, тщательно сконструированной, чтобы рассеять тревогу и расположить к откровенности. Это была комната для психологических допросов, замаскированная под гостиную.

— Присаживайтесь, — его голос прозвучал так же ровно, как и прежде.

Она опустилась в кресло. Материал поддался ей с идеальным сопротивлением, нежно обволакивая контуры тела. Ничего не давило, ничего не причиняло неудобства. И от этого хотелось вскочить и бежать.

Он сел напротив. Его поза была расслабленной, но не небрежной. Руки сложены на коленях, взгляд направлен на неё, но по-прежнему оставался проницательным и пустым одновременно, как у продвинутого алгоритма, сканирующего объект.

Минуту, другую, царила тишина. Он не торопил её. Казалось, ждал, когда искусственная уютность сделает свою работу, размягчит её, заставит говорить. Но её душа, прибывшая сюда, была уже не тем сырым материалом, что поддавался подобным манипуляциям. Она была выжжена дотла, и её обугленные края были остры.

И тогда он задал свой вопрос. Всего один. Он прозвучал тихо, веско, без капли осуждения или сочувствия, и от этой нейтральности каждое слово обретало вес свинца.

— Почему вы решили закончить свою жизнь?

Вопрос вонзился в неё, как лезвие. Не «почему вам было так плохо?», не «кто вас довёл до этого?», а «почему вы решили?». Возведя её невыносимую боль в ранг осознанного выбора, он перекладывал всю тяжесть вины на неё. В его устах это звучало так же абсурдно, как спросить у замерзающего человека, почему он «решил» перестать дрожать.

И что-то в ней надломилось. Вспыхнуло. Та самая часть, что все тридцать лет копила молчаливые обиды, глотала слезы и принимала удары судьбы, не находя выхода.

— Если Вы все видели... — её голос был тихим, но в нём дрожала сталь, закалённая в аду. — Если Вы были свидетелем... Вы видели, как меня ломают по частям, и просто вносили это в протокол? Смотрели, как я тону, и фиксировали показания?

Она впилась в него взглядом, пытаясь найти в этих бездонных глазах хоть искру — вины, понимания, смущения. Что-то, что доказывало бы, что перед ней живое существо, а не функция.

Он не моргнул. Его лицо не дрогнуло.

— Я был свидетелем, — поправил он её мягко, но неумолимо. — Вмешаться — значит отнять у тебя право на выбор. Даже на такой. А без выбора нет и исцеления. Только послушание.

— Вы смотрели, как я тону, и просто делали пометки в своём блокноте? — выдохнула она, и в голосе звенели слёзы ярости и обиды.

Его голос впервые обрёл лёгкую, почти незаметную хрипотцу. «Я смотрел, как ты учишься плавать. И видел момент, когда ты решила, что проще перестать бороться. Я не мог вытащить тебя на берег. Ты должна была сама доплыть. Или... понять, зачем это тебе нужно. Как когда-то понял я.»

Его спокойная констатация стала последней каплей. Вся её жизнь, вся её агония — всего лишь данные для отчёта. Её страдания были не трагедией, а статистикой.

«Даже просто наблюдая за моими страданиями, вы думаете, что есть смысл задавать этот вопрос?» — пронеслось у неё в голове. Какой смысл? Чтобы услышать, как она перечислит всё то, что он и так видел? Чтобы она заново пережила эту агонию для его протокола? Это было бессмысленно. Это было жестоко.

Он, казалось, прочитал её молчаливую ярость. Но вместо того чтобы оправдываться или пытаться успокоить, он сделал нечто иное. Он представился.

— Вы можете называть меня Архитектором, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучал отзвук чего-то, напоминающего... собственность? Гордость создателя?

— Этот Город... — он медленно провёл рукой по воздуху, — это не награда. Это карантин. Место, где душа не страдает, потому что... перестаёт быть душой. Я создал его для тех, кто сломался окончательно. Как надежду. Или как приговор. Я и сам уже не различаю.

Эти слова повергли её в ступор. Этот безжизненный, стерильный, эмоциональный вакуум был его идеей «лучшего мира»? Мира, где не было боли, потому что не было ничего, ради чего можно было бы страдать? Где не было предательства, потому что не было привязанностей? Где не было одиночества, потому что не было потребности в другом?

Это был не рай. Это была окончательная капитуляция перед лицом хаоса жизни. Это была вечная анестезия.