Испытание доверием

Глава 18 Взрыв

Воскресный вечер наступил слишком быстро. Сорок восемь часов одиночества не принесли Алексею озарений, лишь всколыхнули ил на дне его души — старые обиды, усталость, жалкое самооправдание. Пустая квартира не говорила с ним, она лишь подчеркивала его поражение. Он ходил по комнатам, пытался читать, смотреть телевизор, но ничто не цепляло. Мысли возвращались к одному: она вернется. И что он скажет?

Он пытался подготовить речь. «Марин, я все понял. Я был слепым, глупым, ревнивым идиотом. Давай начнем все с чистого листа». Слова казались картонными, неискренними даже в его собственной голове. Потому что он не все понял. Он понимал только, что страшно боится остаться один, и что вина его невыносима. Но как из этого вырастить новое доверие — он не знал.

Он навел в квартире безупречный порядок, купил цветы (скромные герберы, которые она любила), поставил чайник. Встречать их собирался с миром, с покаянием. Сделал все, как по учебнику для провинившихся мужей.

Ключ повернулся в замке в половине десятого. Сердце Алексея ушло в пятки. Он встал в дверном проеме кухни, приняв неестественно расслабленную позу.

Первой зашла Катя. Увидев его, она неуверенно улыбнулась.
— Привет, пап.
— Привет, солнышко. Как у бабушки?
— Нормально, — она промелькнула в свою комнату, явно избегая разговоров.

Потом вошла Марина. Она сняла сапоги, повесила пальто и только тогда подняла на него взгляд. Она выглядела отдохнувшей. Спокойной. И в этой новой, леденящей спокойности было что-то окончательное.

— Привет, — сказал Алексей, делая шаг навстречу. — Я… купил цветы.
— Спасибо, — она кивнула, взяв букет, но не понюхала его. Поставила в вазу на тумбочку в прихожей, будто это был не подарок, а просто еще один предмет, требующий своего места. — Катя поужинала. Я сейчас только чаю хочу.

Она прошла на кухню, мимо него. Он последовал за ней, чувствуя, как его заранее подготовленные слова тают на языке.
— Марин, нам нужно поговорить.
— Да, — согласилась она, наливая кипяток в заварочный чайник. — Мне тоже есть что сказать.

Она говорила это не как начало тяжелого разговора, а как констатацию факта. Это испугало его больше всего.
— Я слушаю, — сказал он, садясь за стол.

Марина не села. Она стояла у стола, опершись ладонями о столешницу, и смотрела куда-то в пространство за его спиной.
— Я все обдумала. Эти выходные… они дали мне ясность. Я больше не могу так жить, Алексей.

«Так» — это слово повисло в воздухе, тяжелое и многозначное.
— Я знаю, что был неправ, — начал он, но она резко перебила.
— Неправ в чем? В слежке? В скандалах? Это не «неправ», Алексей. Это насилие. Моральное. Ты травил меня. Ты заставлял меня оправдываться за каждый мой шаг, за каждую минуту, проведенную вне дома. Ты превратил мою жизнь в тюрьму, а себя — в надзирателя.

Голос ее был ровным, без истерики, и от этого каждое слово било точно в цель.
— И самое страшное — ты сделал это, когда мне было хуже всего. Когда наша семья трещала по швам, и мне отчаянно нужна была поддержка, ты стал моим главным обвинителем. Ты не спрашивал, как я себя чувствую. Ты спрашивал, где я была и с кем.

— А ты спрашивала меня? — вырвалось у него, последний крючок отчаяния, за который он пытался зацепиться. — Ты видела, что я тону? Ты протянула мне руку?

Она покачала головой, и в ее глазах появилась жалость, которая была в тысячу раз страшнее ненависти.
— Нет, Алексей. Не видела. Потому что ты надел маску. Маску сильного, уверенного мужчины, у которого все под контролем. А внутри, я теперь понимаю, ты сгорал от ревности и страха. Но ты не сказал мне ни слова. Ты просто молча начал меня наказывать. За свои же собственные демоны.

Она была права. Безнадежно, беспощадно права. Его защита рухнула. Осталась только голая, неприкрытая правда.
— Что же мы теперь делаем? — прошептал он.
— Я не знаю. Но я знаю, что не могу больше жить в этой атмосфере недоверия. Я задыхаюсь.

Она помолчала, глядя на него, и в ее взгляде он прочел решение. Тяжелое, болезненное, но окончательное.
— Мне нужна пауза, Алексей. Настоящая. Я хочу пожить отдельно. Взять Катю. Нам всем нужно время, чтобы понять, есть ли что спасать.

Слова «пожить отдельно» прозвучали для него как приговор. Конец. Распад.
— Нет, — вырвалось у него. — Нет, Марина, только не это. Мы можем все исправить. Я изменюсь. Я пойду к психологу. Что угодно!
— Измениться? — она горько усмехнулась. — Ты не изменишься за неделю. И я не верю обещаниям, сказанным из страха одиночества. Ты боишься остаться один, вот и все.

— Я люблю тебя! — крикнул он, вскакивая. Это была его последняя, отчаянная карта.
— Любишь? — ее голос наконец дрогнул, в нем появились первые трещины. — Ты любишь меня? Тогда почему ты целовал другую?!

Тишина, которая воцарилась после этих слов, была оглушительной. Казалось, время остановилось. Алексей смотрел на нее расширенными от ужаса глазами. Она знала. Она всегда знала.

— Что? — сумел выдавить он.
— Ты слышал. Твоя милая напарница. Катя. Ты целовал ее. Или она целовала тебя. Не все ли равно? — Марина говорила сейчас быстро, срываясь на шепот, и слезы, наконец, выступили у нее на глазах. — Ты думал, я не узнаю? Ты думал, я не почувствую, как ты отстраняешься, как от тебя пахнет чужими духами и виной? Ты думал, я не увижу, как ты вздрагиваешь, когда она звонит? Я не Ольга, Алексей! Я не буду закрывать глаза на твое дерьмо!

Он стоял, парализованный. Все его тайны, все его грязные маленькие секреты были вывалены перед ней. Она знала все. И молчала. Носила это в себе. И каждый его упрек, каждый допрос был для нее пыткой, потому что она знала правду о нем.

— Это… это был один раз, — хрипло проговорил он, и его голос звучал чужим, сдавленным. — Это была ошибка. Я был в отчаянии. Из-за тебя! Из-за того, что ты отдалилась, что ты вся в своих мыслях, в своей злости на меня! Я был слаб!

Он не думал, что говорит. Просто выплескивал наружу ту самую грязную правду, которую копил все эти недели.
— Так вот оно что! — закричала она, и слезы потекли у нее по лицу. — Это я виновата! Я довела тебя до того, что ты полез целоваться к первой встречной! Прекрасно, Алексей! Просто великолепно! А может, это ты сам виноват? Может, если бы ты не следил за мной как маньяк, а просто обнял и сказал, что тебе плохо, ничего бы не случилось? Может, если бы ты не спал на диване, а пришел и просто поговорил, мы бы сейчас не стояли здесь на развалинах?!