Истинная для Альфы ⸸

Пролог

Ольга Шо

"Истинная для Альфы"

Пролог

Алексис опасалась Рандольфа, но Трэя она боялась гораздо больше — тем глухим, иррациональным ужасом, который скручивает внутренности в тугой узел. Если уж приходится выбирать между ними двумя, то, конечно, Рандольф. Лучше сейчас согласиться, принять его условия, а дальше — думать, как быть, как выкрутиться, как не потерять себя в этой чужой игре.

По глазам девушки Рандольф сразу понял: она согласна, хотя второй своей сутью, той древней волчьей мудростью, что никогда его не подводила, он чувствовал — она не сломлена. Не покорилась. И это заставляло кровь быстрее бежать по жилам.

— Идём, дорогая, — его голос сочился лаской, за которой угадывался каленый металл. — Познакомлю тебя с твоей новой семьёй.

Алексис переоделась в платье, которое протянул ей Рандольф — лёгкое, текучее, из такой ткани, что льнула к телу, словно любовник.

Волосы золотистым водопадом рассыпались по спине и плечам, и каждый локон, казалось, жил своей собственной, непокорной жизнью. Девушка хотела их заплести — так привычнее, так безопаснее, — но Рандольф возразил, мягко, но непреклонно перехватил её руки.

— Пусть так останется. Тебе очень идёт, моя Луна. Идём.

Алексис всё это не нравилось — до тошноты, до острого комка в горле, — но она была вынуждена подчиниться. Пока что. Только пока что.

Во дворе дома собралось очень много членов стаи Чёрных — и мужчин, и женщин. Они смотрели, ждали, молчаливо подтверждая чужую власть.

Алексис бросила взгляд на невозмутимое лицо Рандольфа. Выходит, он заранее их сюда позвал. Знал. Точно ведь, не сомневался ни секунды, что она согласится. Что она просто не посмеет отказаться.

А дальше Алексис успела лишь пискнуть — коротко, испуганно, по-звериному тонко, — потому что Рандольф прижал её к себе и поцеловал в губы. Голодно. Властно.

Даже жёстко, до солоноватого привкуса крови на нежной коже, чтобы ни у кого из присутствующих здесь не осталось ни малейшего сомнения насчёт того, кому принадлежит эта самка. Отныне и навсегда.

— В честь чего это представление, Рандольф? — произнесла Алексис, едва его губы оторвались от её губ, и голос её прозвучал хрипло, сломленно — совсем не так, как ей хотелось бы. Девушка всё ещё чувствовала его вкус на своих губах — терпкий, дразнящий, опасный, — сильное тело грело её спину, а сердце билось всё чаще, сбиваясь с ритма, предательски громко. Алексис сама себя пыталась убедить, что её колотит именно от гнева. И пока это удавалось — но с каждым его вдохом всё хуже.

Рандольф довольно усмехнулся — той ленивой, сытой усмешкой хищника, который уже настиг добычу и теперь играет с ней. Волк внутри него чувствовал: дрожь в её голосе, эта язвительность, за которой она прячет растерянность, и часто колотящееся сердце указывают вовсе не на гнев, как ей так отчаянно хочется думать.

Его близость производит на неё сильное впечатление — гораздо сильнее, чем она готова себе признать. Особенно на волчицу, сидящую в ней, которая всем своим существом тянется к Рольфу, к его запаху, к его теплу, но Алексис, не желая к ней прислушиваться, глушит её, давит, затыкает криком разума. Но это ненадолго.

Рандольф знал: он всё сделает, чтобы выпустить на волю её внутреннего зверя. И этот зверь запомнит, кому обязан свободой.

— Ты моя пара, Алексис, — его голос прокатился по двору, врезаясь в каждое ухо, в каждое сердце. — Каждый член моей стаи теперь это подтвердит. Ты моя. Ты вошла в мой дом. Ты станешь сегодня моей… моей женой. Я не собираюсь прятаться и скрывать наши отношения. Пусть и враг, и друг видят: ты — моя пара, за которую я готов постоять, как за себя самого. Пусть дважды подумают, прежде чем сунуться на территорию Чёрных. Вожак Белых отправлял ко мне Дарсию именно с этой целью, а получил — тебя. И, надо признать, он сам не знал, какую драгоценность отдаёт.

— Не меня, Рандольф. Оболочку, — возразила Алексис, вздёрнув подбородок, и в этом движении было столько гордости, что даже стая замерла. — Всего лишь оболочку.

— Уверен, что после этой ночи ты изменишь своё мнение, — мягко, почти ласково, сказал он, и в этой ласке было нечто более страшное, чем любая угроза.

Алексис коробил этот властный и беззаботный его тон — будто она уже раздавлена, будто её сопротивление не стоит и выеденного яйца. Она даже попыталась отодвинуться от Вожака, но он не позволил, коротко, низко рыкнул — протестующе, предупреждающе, — и снова прижал её к себе, так, что рёбра хрустнули.

— Не паникуй, дорогая. Будешь послушной — я не обижу, — его дыхание коснулось её виска. Рандольф невольно задумался о том, что у его пары столько мужества, что святой даже позавидовал бы. Только вот Вожак Чёрных не был святым. Никогда им не был и не собирался становиться. Рандольф был уверен: он легко победит эту храбрую и пылкую девчонку — как только уложит её в свою постель… под себя. Туда, где ломаются все копья и умирают все «нет».