Истинная для двух Альф

Глава 1. «Вкусно пахнешь»

Пролог

Я сама могла выбрать, каким был бы для меня тот вечер. И сделала наихудший выбор. Хотя и тот, что действительно ответил на вопрос, мучавший меня с детства:

Кто я?

Хорошо помню тот день: солнце ещё в зените, светит тускло сквозь пыльное окно придорожного кафе у чёрта на куличках. Помню запах кофе — он бьёт мне в нос и заставляет взбодриться после бессонной ночи в автобусе. Тело затекло, шея ноет, а в голове каша из обрывков тревожного полусна, в который я то и дело проваливалась под гул мотора.

Помню запах острой выпечки, которую решила не брать, ограничившись сладким пирожком с вишнёвым джемом. Он сейчас растёкся по моим губам липкой сладостью, и я слизываю его кончиком языка, не задумываясь.

И именно в этот момент сталкиваюсь взглядом с мужчиной.

Точнее — с мужчинами. И делаю вид, что их не замечаю.

Двое сидят у стола, отдалённого от других. Сразу видно — они имеют здесь особое положение. Никто к ним не подсаживается. Официантка обходит их столик первым, хотя я жду свой кофе уже десять минут. Ещё когда я только вошла, заметила, как они синхронно подняли головы и посмотрели на меня.

Синхронно. Как два зверя, учуявших добычу.

Во взгляде первого — светловолосого, с большими серыми глазами и мощной фигурой — виден интерес. Спокойное, тягучее любопытство. Так смотрят на редкую вещь, которую нашли случайно и теперь не торопясь решают — забрать или нет.

А по взгляду второго — тёмноволосого, с резкими скулами и ленивой хищной улыбкой — видно, что он уже знает, как бы поимел меня на этом же столе. Причём не стесняясь свидетелей.

Не могу сказать, что не видела таких взглядов раньше. Достаточно их насмотрелась, пока жила в общежитиях и моталась по съёмным углам. Но именно от этого мужчины — тёмного — стало не по себе. Слишком много в нём силы, опасности, уверенности. Той особенной уверенности, которая не показная. Которая в крови.

Такие, если чего-то хотят, — получают.

От таких надо прятаться. Или хотя бы делать вид, что не видишь их. Но это невозможно, когда двое мужчин смотрят на тебя через всё кафе, и воздух между нами будто становится плотнее.

Слегка тушуюсь. Опускаю глаза в тарелку. Думаю о том, что мои джинсы, наверное, слишком облегающие. Что футболка выцвела на груди и стала почти прозрачной на свету. Но другой дорожной одежды, чтобы проехать на автобусах половину страны, у меня нет.

Ладно. Просто перекушу и пойду. Мне предстоит явно сложный разговор — о моём же прошлом.

Я росла в системе. Детдом, потом приёмная семья, потом снова детдом — как мячик, от стены к стене. К восемнадцати годам у меня не было ни семьи, ни корней, ни даже внятного свидетельства о рождении. Мать — неизвестна. Отец — прочерк. Место рождения — какая-то деревня, которой нет ни на одной карте.

Единственное, что у меня было — это родимое пятно на левом боку, чуть ниже рёбер. Странной формы: не круглое, не бесформенное, а будто бы нарисованное. Два полумесяца, сцепленных друг с другом.

И ещё было письмо.

Мне его передали в день совершеннолетия. Конверт без адреса, без штампа. Внутри — листок, исписанный незнакомым крупным почерком. «Когда будешь готова узнать — найди Зару. Старая дорога, сорок километров от Черноречья, дом у озера. Она знает, кто ты.»

Пять лет это письмо пролежало на дне моей сумки. Пять лет я его перечитывала, складывала обратно и говорила себе: не сейчас. Мне было страшно. Не того, что узнаю что-то плохое, а того, что не узнаю ничего. Что приеду — а там пустой дом. Или старуха, которая посмеётся мне в лицо.

Но месяц назад что-то изменилось. Родимое пятно стало гореть. Не сильно, не больно — просто тепло, иногда жар, как будто кто-то прикладывает к коже нагретую монету. Ночами я просыпалась и прижимала к нему ладонь, и мне казалось — оно пульсирует. Зовёт.

И я наконец послушалась.

Собрала сумку, села на автобус и поехала искать Зару. Поехала искать себя.

…Но сначала — кафе. И эти двое.

Я пытаюсь встать и уйти к выходу, но тёмный оказывается быстрее. Он возникает рядом — не подходит, а именно возникает, будто воздух расступается — и отрезает мне путь. Спиной к залу, лицом ко мне. Прижимает к стене — не грубо, но так, что я чувствую тепло его тела всей кожей.

Его рука скользит вдоль моего бедра — пальцы чуть сжимаются на ягодице, и я задыхаюсь — а потом он ныряет в задний карман и достаёт телефон.

Всё это время он смотрит мне в глаза. Не моргая. Тёмные, почти чёрные радужки. Зрачки — огромные.

— Вкусно пахнешь, — шепчет он. Так близко, что его губы почти касаются моего уха.

Второй стоит рядом и наблюдает. Нет, мне показалось, что он добрый. Просто в отличие от тёмного, своих демонов держит на поводке.

Это не значит, что он не готов спустить их прямо сейчас.

Мне страшно. Мне стыдно. Но от одного его голоса, от жара его тела так близко — во мне поднимается что-то тёмное, тягучее, похожее на то ощущение, когда в юности случайно натыкалась на эротическую сцену в фильме и не могла переключить канал. Не потому что хотела смотреть. А потому что тело не слушалось.

Я превращаюсь в один сплошной нерв. Страх, возбуждение, стыд — всё одновременно. Трясусь как осенний листочек. И при этом какая-то часть меня — тёмная, незнакомая, голодная — подаётся вперёд, ближе к этому огромному телу.

И в этот момент — боль.

Резкая, обжигающая. Будто к коже приложили раскалённое клеймо. Прямо там, слева, под рёбрами. Моё родимое пятно горит. Не тёплой монеткой, как по ночам, а огнём.

Я стискиваю зубы и замираю. Мужчина замечает — чуть отстраняется, и боль тут же стихает. Превращается в ровное горячее гудение под кожей.

Он смотрит на меня. Уже без ухмылки. Что-то мелькает в его лице — удивление? Узнавание?

Но он ничего не говорит. Просто вальяжно открывает мой старомодный телефон-раскладушку — да, на смартфон денег никогда не хватало — и набирает какие-то цифры.

— Я… мне надо идти, — прошу я. Голос сиплый, чужой. — Пожалуйста, отпустите.