Истинная для (с)нежного барса

Глава 7. Майя

Майя

За первые недели в академии я понимаю две вещи:

1. учиться магии довольно сложно, если в тебе её нет;

2. не стоит принимать критику близко к сердцу, сердце начинает болеть.

– Ой, Светлова… – Голос Маргариты Воронцовой сладкий, как клубничный сироп. – Ты опять в этой… кофточке из «Детского мира»?

Маргарита стоит, облокотившись на подоконник, в белом пальто, которое пахнет деньгами и французскими духами. Её идеальные ногти с перламутровым маникюром постукивают по стене, окрашенной мягкой охрой.

Девушки рядом с ней замолкают. Кто-то сдавленно хихикает.

– Это прекрасный свитер. И он мне очень нравится. Какие претензии? – Я сжимаю карандаш, стараясь не обращать внимания на то, что голубые глаза Маргариты следят за мной в отражении стекла. И пусть только попытается поспорить.

Я сижу на широком подоконнике огромного окна «Мухи» и набрасываю скетч. Банальщину: бабочек вокруг руки с запонкой. Запонка прямоугольная, с тремя линиями по диагонали и маленьким чёрным камешком в углу. Бабочки касаются крыльями сильных пальцев, но улетают, боясь быть пойманными.

– Конечно, нравится! – Тон Маргариты становится ещё мягче, наполняется фальшивым сочувствием. – Ведь твоя мамка его связала, да? Из шерсти… дешёвенькой такой.

Маргарита специально остановилась рядом. Она так делает не в первый раз. Ей нужны жертвы, чтобы показать всем своё превосходство.

Я чувствую, как спину прошибает холодный пот. Я не бедная, просто… не такая, как она. А свитер…

– Зато он выпущен в одном экземпляре в отличие от твоей юбки. – Заявляю Маргарите в лицо. – Не смей обижать мою бабушку.

Свитер мне связала бабушка и вшила в него обереги, потому что боялась за меня. Моя мама погибла, как только в ней проснулся дар, поэтому папа и бабушка очень боятся за меня.

– На правду не обижаются, ты же реально не можешь купить себе нормальную одежду. – Маргарита цокает языком, и её голос ползёт по коже, как слизняк. – Потому что вы… какие-то северные колхозницы. Из Мурманска, кажется?

Слёзы предательски щиплют веки.

Мамы погибла много лет назад, и мне рассказывали, что она любила снег и северное сияние. Они с отцом выращивали оленей на ферме. Но бизнес тоже умер, туристов в Мурманске немного.

Я отворачиваюсь, не желая продолжать разговор. Но Маргарита ставит локти на подоконник и интересуется:

– Ты вообще зачем здесь? У тебя же даже дара нет. Ну… кроме как плакать. Таскаешь шмотки у соседки, тратишь время преподавателей…

Смешки становятся громче. Вокруг нас останавливается всё больше людей, они перешёптываются и пялятся на меня.

– И что? Помогли чужие вещи? – Маргарита прикрывает рот ладошкой, будто делится секретом, но слова звучат громко. – Довыпендривалась? Весь первый курс видел, как тебя продинамили!

Она смеётся, и многие в коридоре подхватывают её смех.

И откуда она только знает? На меня наваливаются разочарование и обида. Маргарита ведь по всей Академии растрезвонит об этом.

Я не выдерживаю – одинокая слеза катится по щеке. Я даже не успеваю её стереть. Она плюхается на рисунок и расплывается мерзкой кляксой.

А я позорно шмыгаю носом.

Запихиваю вещи в рюкзак, спрыгиваю с подоконника и бегу по коридору, вниз по мраморной лестнице, на первый этаж – в выставочный зал. Он расположен в центре здания, под стрельчатыми сводами с золотой лепниной в стиле неоренессанс. Паркет «ёлочкой» из морёного дуба скользит под ногами, вдоль стен – дубовые витрины с работами студентов. В углах стоят этюдники с засохшими палитрами, масляные краски застыли импасто.

«Муха» – очень красивое здание. Я обычно любуюсь его отделкой, но сегодня ничего не вижу.

В голове звучит хрустальный смех Маргариты:

– Бедняжка. Даже обидеть её по-настоящему нельзя – слишком жалко.

Выбегаю в Соляной переулок, сажусь на лавочку и пытаюсь отдышаться. Ветер сушит слёзы. Тяжёлое питерское небо нависает над крышами, такое же обиженное, как я.

Да, мы слишком разные с Маргаритой.

Она каждое утро приходит на пары со стаканчиком кофе, живёт в своей квартире, а не в общаге, и носит настоящие драгоценности, а не бижутерию.

Наверное, у таких людей есть право насмехаться над девушкой из глубинки.

Я обхватываю плечи руками. Пальто осталось в раздевалке. А сентябрь не такой уж тёплый. Я должна была бы привыкнуть, но я и дома постоянно мёрзну.

Снаружи здание академии напоминает итальянский дворец эпохи Ренессанса. Мраморное, монументальное, как и всё в Питере. Мне особенно нравится обилие стекла: изогнутый купол центрального зала, огромные сдвоенные окна второго этажа. Главный вход украшают колонны, а зелёную крышу венчает статуя ангела.

Прямо на фасаде, в овальных медальонах, изображены портреты знаменитых художников и скульпторов эпохи Возрождения – Рафаэля, Дюрера, Филарете.

Они смотрят на меня осуждающе.