Истинная любовь с побочным эффектом

Глава 20

Просыпаюсь в темноте. До звонка будильника — больше часа, но спать больше не тянет. Всего минутку нежусь в кровати и бегу в ванную по обжигающе холодному полу.

Опухшие, покрасневшие глаза в отражении зеркала не радуют, в остальном у меня всё хорошо.

Похоже, ночью я плакала, но это было во сне.

Умываюсь холодной водой, надеваю спортивный костюм и отправляюсь наматывать круги на пустынном в этот ранний час стадионе. На улице стыло и влажно, небо только начинает светлеть. Подступающий к беговой дорожке лес тонет в дымке тумана. Равномерные движения, свежий воздух и пение просыпающихся птиц возвращают сердцу спокойствие и заряжают решительностью.

Растворяюсь в шорохе шагов по дорожке. В голове — блаженная пустота. Как же сейчас хорошо. Хочется, чтобы время замедлилось, дало мне побегать подольше.

Краем глаза замечаю большую тёмную тень на фоне посветлевшего неба и башен, купающихся в золотисто-розовом свете зари. Поворачиваю голову, не сбавляя шага.

Ого! Над главной башней Диздэна взлетает дракон. Чёрный, большой, он поднимается всё выше и выше, туда, где крылья из тёмных превращаются в полупрозрачные алые, и первые лучи солнца заставляют вспыхнуть золотом мощное тело, покрытое чешуёй.

Сбиваюсь с ровного шага, спотыкаюсь, запутываюсь. Лечу на землю, едва успев выставить руки перед собой.

Как девчонка, право слово. Словно впервые драара в полёте увидела.

Стряхиваю прилипшие камешки с рук. Царапины есть, но их не так много. Колени не разбила — уже хорошо.

Сидя на земле, наблюдаю за полётом дракона.

Он длится не более пяти минут — слишком мало. Эх, будь у меня крылья, я бы в человека превращалась только на ночь.

Вспоминаю все те случаи, когда летала на спине у Сезара. Как распахивала руки и ловила ветер в объятия. Как слушала в голове предупреждения: «Что ты творишь, Эль, не смей!», и в ответ громко смеялась. Как мы были счастливы. Как целовались, дерзко глядя друг другу в глаза. Как он любил меня, как говорил о нашей семье и о детях...

Губы неожиданно начинают дрожать, и я вскакиваю на ноги. Тело сопротивляется, но я заставляю себя снова бежать. Сердцу намного больней, и я подгоняю себя, чтобы справиться с чувствами.

Возможность того, что Сезар не причастен к свалившимся на меня несчастьям, делает меня слабой и сильной одновременно. Я так сильно любила его. И люблю до сих пор. Хватаюсь за любую соломинку, позволяющую ему верить.

Тщательно выбираю одежду, укладываю волосы. Использую духи, роюсь в шкатулке с украшениями.

Крутясь перед зеркалом, ловлю себя на мысли, что хочу быть красивой ради него.

И это, конечно, неправильно. А вдруг наши с Ирвином предположения не оправдаются? Тогда бездумно напитавшееся надеждой сердце получит второй удар, не менее жестокий, чем первый. От такого я могу никогда не оправиться.

Мне следует быть осторожной. Не надеяться зря. Но это чувство сложно прогнать. Надежда проникает в душу, как яд, и я то и дело сваливаюсь в размышления о Сезаре.

Утренние газеты ужасны. Просматриваю их за завтраком одну за другой.

Ректор занимает своё место рядом со мной, когда я уже достаточно напиталась чужим ядом, чтобы сказать вместо приветствия:

— Позвольте узнать, дар Лиитон, когда это прекратится?

Шлёпаю газетой с кричащим заголовком на стол перед его лицом. Она остаётся лежать у него на тарелке, дар Лиитон молча переводит взгляд на меня.

— Только не говорите, что ваша семья не приложила к этому руку. Никогда не поверю.

К нашему разговору прислушиваются. За столом преподавателей воцаряется полная тишина, и даже студенты шумят меньше обычного.

— Вы обвиняете меня?

— Вашу семью. Вы имеете влияние на свою сестру? Можете её угомонить? Потому что, как ни посмотри, всё это крайне нездоровая ситуация. Вы ректор Диздэна, ваша семья организовала травлю вашей подчинённой. Вы считаете, ваше бездействие — это нормально? Или для вас только ваша семья имеет значение, а на сотрудников вам наплевать?

Его лицо будто мёртвое, он даже не мигает. Порозовевшие кончики ушей выдают напряжение, а в остальном он как глыба, которая даже голос не повышает.

— Давайте обсудим это наедине. Я вызывал вас вчера для разговора, но вы не пришли.

На его фоне я наверняка кажусь истеричкой. Но вот сюрприз — когда тебя публично обливают грязью на ежедневной основе, чувство неловкости и стыда скукоживаются и отмирают. Мне безразлично, кто и что думает о моих манерах, поступках и поведении. Я знаю, кто прав, а кто виноват. И больше не собираюсь терпеть унижения.

Вчерашний разговор с Ирвином многое изменил для меня. Я начала верить, что ещё не всё потеряно, и я смогу добиться справедливости.

— Я получила ваше сообщение ближе к полуночи, господин ректор. Возможно, вы не знаете, но мой рабочий день заканчивается в четыре часа дня, и я не собака, чтобы сидеть, как привязанная, у почтового артефакта в ожидании вызова.

Встаю. Желудок сжался в комок, так что никакого завтрака сегодня не будет.

— Тогда встретимся сегодня в восемь и всё обсудим, — предлагает дар Лиитон.

— Боюсь, в восемь вечера я не смогу.

Он едва заметно приподнимает густые тёмные брови.

— У меня свидание. — Лучше бы я использовала слово «встреча», но как уже получилось.

Кончики его ушей приобретают бордовый оттенок, но голос остаётся таким же ровным:

— Тогда как только вы освободитесь, в четыре часа.

— Спасибо за понимание, господин ректор.

Ухожу, пока разбуженная газетными статьями ярость не довела меня до беды.

Лерой дар Лиитон, разумеется, не пишет эти статейки. И, думаю, даже не платит за них. Не драару с характером воина организовывать травлю. Но он абсолютно ничего не делает, чтобы это остановить. Ему плевать, что меня втаптывают в грязь день за днём. И потому «он виновен, Ваша Честь», и я бы с удовольствием оторвала его каменную голову с плеч.

Сделаю это в четыре пополудни. Не думаю, что к тому времени, после всех лекций, которые мне предстоит провести, настроение внезапно улучшится, или решимость добиться ответов и хоть каких-нибудь обещаний смягчится.