Истинная слабость жестокого ректора-Дракона

3.

Суровая Академия, не терпящая слабаков, мольбы и поблажек. Души здесь выковываются сталью в огне.

Слыша, как шаги сливаются в один чёткий ритм и раздаётся команда офицера, жетон с печатью штрафа появляется в воздухе. С чеканной точностью беру его и сжимаю в кулаке, после чего направляюсь в тень деревьев.

Беру свою сумку и сажусь на скамью.

Первым делом достаю салфетку и вытираю сапоги.

Прежняя Франческа начала бы жалеть себя и прятать глаза, кусала бы губы, краснела, корила себя и всячески оправдывалась. Всё потому, что боялась гнева отца, осуждения Аурелии, что она отвернётся.

Но прежняя Франческа умерла.

А сейчас у меня есть чем заняться.

Подтягиваю к себе сумку и достаю злосчастный дневник и стилус, открываю чистую страницу и пишу:

«Первое. Принимать последствия».

Каждое действие, каждое слово, каждый вздох здесь имеет цену.

Если сделала ошибку — не уклоняйся. Не ищи виноватых вокруг. Последствие — это не наказание, это плата за урок. А уроки делают только сильнее.

«Второе. Не оправдываться».

Оправдание — это попытка растворить свою вину в словах. Здесь слова — пустой звук. Здесь ценятся только поступки и сила.

Лучше молчать.

«Третье. Искренность наказуема».

Чувства — слабость. Слабость равна смерти.

И слабость — это первое, что должно сгореть дотла.

Выжить здесь — значит перестать быть той, кем была.

Подумав немного, старательно заключаю это правило в рамку, подчёркивая каждое слово.

Перед глазами снова всплывают холодные серые глаза Рэммела Морстейна.

И по позвоночнику скользнул лёд.

Пальцы, в которых живёт смутная дрожь, листают страницы назад, в самое начало. Запах исписанной бумаги и… наивной глупости.

Я вела этот дневник не каждый день, нет. Только в те самые «особенные» дни моего пребывания в Академии. Один из самых особенных дней — тот самый день. День, когда я впервые увидела его.

Читаю. Слова пляшут перед глазами — восторженные, слепые, глупые. Каждая строчка — словно пощёчина самой себе: «Сияющие, как утреннее небо, глаза Рэммела»… «Улыбка, от которой замирает сердце»… «Такой величественный и благородный»… «Сегодня он взглянул на меня»… «Я самая счастливая»…

Горько-приторная волна подкатывает к горлу.

Меня тошнит от этой слащавой ереси.

Злая, горькая истерика сжимает горло в тиски, и я слышу свой собственный сдавленный рык.

Как?! Как я могла так пресмыкаться? Возносить его до небес, словно он божество, а я — ничтожная пылинка у его ног?

Это писала не я. Это какая-то жалкая, бесхребетная амёба с пустой головой и наивным сердцем. В этих словах — ни капли самоуважения, только восторженный трепет рабыни.

Скрипя зубами, читаю дальше.

И дальше…

Страница за страницей — всё пропитано слепой наивностью. Всё только о нём.

Прошлая Франческа позволила себя унижать.

Прошлая Франческа грезила, что её будут называть аристократическим именем, как Аурелию — Франческа Лебланд.

Звучит красиво.

Прошлая Франческа мечтала, как на неё будут смотреть с восхищением парни, девушки. И он…

Прошлая Франческа наивно верила: угождать сестре, слепо выполнять её прихоти, идиотские задания и проходить странные проверки — верный путь заслужить уважение старшей сестры.

Глупая, жалкая дура! Идиотка!

Сердце колотится, рвётся из груди — неровно, остро, больно.

Всё это — её жестокий расчёт, чтобы погасить меня.

Она специально всё подстроила: поощряла мою преданность, кидала мне жалкие подачки, а я, как преданная собачонка, подбирала их, будто крошки хлеба с пола, и верила каждому её ласковому слову.

Прикрываю веки, втягивая весенний сладкий воздух с примесью разогретого асфальта плаца.

— Где ты сделала ошибку?

Думай, Фрэнс.

В памяти всплывает тот день, когда мне сказали, что у меня есть семья.

Это было счастье… Я почувствовала его вкус…

А потом — тщеславие.

Я — наследница древнего аристократического рода.

Мои губы кривятся, внутри вскипает истерический смех.

Именно тогда я впервые предала саму себя и тех, кто был по-настоящему рядом, готов помочь. С первой же секунды возвеличила Аурелию, не желая замечать той ледяной стужи в её глазах и надменной гримаски на лице, с которой она меня встретила.

Я ведь всё видела, так где была моя осторожность?

Как я радовалась, как опьянённая, когда мой внезапно появившийся отец поставил мне условие: либо я любой ценой отучусь в элитной Академии и «стану человеком», либо возвращаюсь в трущобы и прозябаю жизнь в нищете.