Истинная жена для пяти обречённых. Обязана спасти их жизни

Глава 1

Тишина районной библиотеки всегда убаюкивает, как стены дома.

Я поправляю на переносице очки в роговой оправе и аккуратно подклеиваю страницу томика Дюма.

Вся моя жизнь именно такая – тихая, размеренная.

Идиллию разрушает звук, от которого у меня моментально начинает дергаться левый глаз.

Тяжелая дубовая дверь со скрипом распахивается, впуская холодный сквозняк и Маргариту Генриховну.

Если бы у головной боли появилось человеческое воплощение, оно бы носило ядовито-малиновый берет и пахло ядерной смесью корвалола и просроченных духов.

Маргарита Генриховна – наша местная гроза. Склочная, вечно всем недовольная старуха, которая приходит сюда не за книгами, а за свежей порцией скандала.

Она топает к кафедре выдачи, с каждым шагом мстительно впечатывая в линолеум свою толстую трость.

– Ниночка! – её скрипучий голос бьёт по барабанным перепонкам. – Вы что мне вчера подсунули?!

Она с размаху швыряет на мою идеально чистую стойку томик.

Я с ужасом смотрю на обложку – «Анна Каренина» выглядит так, словно уже бросилась под поезд.

– Маргарита Генриховна, здравствуйте, – начинаю, чувствуя, как веко дергается всё быстрее. – Что не так с романом?

– Это разврат и пропаганда непотребства! – рявкает она, нависая над стойкой так, что её малиновый берет почти касается моего носа. – У вас тут не библиотека, а притон! Я всю ночь читала!

Я тяжело вздыхаю. Спорить с Маргаритой Генриховной – всё равно что пытаться перекричать работающий перфоратор.

– Хорошо, – произношу максимально миролюбиво, отодвигая книгу в сторону. – Давайте подберем вам что-нибудь другое.

Поворачиваюсь к полке за спиной, пробегаюсь взглядом по корешкам и достаю увесистый том Достоевского.

Сдуваю с него невидимую пылинку и кладу на стойку прямо перед возмущенной посетительницей.

– Вот. Возьмите «Преступление и наказание», – предлагаю с вежливой улыбкой. – Замечательная классика. Глубокая философия, душевные терзания и закономерный итог для тех, кто плохо себя ведет.

Маргарита Генриховна замолкает. Её крошечные глазки впиваются в мрачную обложку.

Затем она медленно поднимает взгляд на меня.

Губы старушки сжимаются в тонкую, злую ниточку, а лицо вытягивается. Она прищуривается так, словно пытается прожечь во мне дыру.

– Угрожать удумала? – спрашивает зловещим шепотом.

Ее разъяренный взгляд лихорадочно мечется по моей стойке и падает на тот самый увесистый том Дюма, который я с такой любовью подклеивала всего пару минут назад.

С совершенно невероятной для ее возраста прытью Маргарита Генриховна хватает книгу своими костлявыми пальцами.

– Получай, моль бледная!

Она с размаху швыряет тяжеленного Дюма прямо мне в голову.

От неожиданности я резко дергаюсь назад.

Мир стремительно переворачивается.

Я не успеваю даже взмахнуть руками, чтобы за что-то ухватиться.

Падаю, и мой висок с пугающим, глухим хрустом встречается с острым дубовым краем стола.

Перед глазами вспыхивают ослепительно-белые искры. Резкая боль пронзает голову и тут же сменяется странным, ватным онемением.

Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании, до обидного нелепа:

«Лишь бы Дюма от удара окончательно не расклеился...»

Кажется, всего через секунду я с трудом разлепляю веки.

Привычно щурюсь, ожидая увидеть размытые силуэты – мои очки наверняка слетели при падении. Но зрение вдруг оказывается пугающе, кристально четким.

Каждая ворсинка на меховом покрывале подо мной, каждая пылинка в воздухе…

Я моргаю раз, другой, пытаюсь сфокусировать взгляд и понимаю, что смотрю прямо в широкую, невероятно мощную мужскую грудь.

Взгляд медленно, с нарастающим шоком скользит выше. Идеально вылепленные мышцы, перекатывающиеся под бронзовой кожей, крепкая шея, упрямый подбородок с легкой тенью щетины.

Он выглядит как ожившая иллюстрация с обложки самого бессовестного женского романа – из тех, что я обычно с тихим вздохом прятала на самые нижние полки от впечатлительных читательниц.

Высокий, атлетично сложенный, источающий какую-то первобытную силу и власть.

Его темные, пронзительные глаза смотрят прямо на меня. В них плещется тревога, смешанная с обжигающей надеждой.

Мужчина вдруг подается вперед.

– Вы открыли глаза, госпожа… – произносит он, голос похож на низкий, рокочущий бархат, от которого мурашки бегут вдоль позвоночника.

В нем столько облегчения, будто я только что спасла ему жизнь.