Истинные поневоле в магической Академии

2. Наваждение

― То есть… ― Его слова повисают в воздухе, а у меня в довершение всего начинает стрелять в висках. И вообще, я пережила непростой учебный день, а тут на меня нападают с расспросами и заставляют делать дополнительную работу ― ну куда это годится?

― Да, это я, я, понятно? ― кричу я и даже топаю ногой. ― Если бы вы только знали, как я устала от вашего равнодушия и от того, что мне приходится скрываться! И теперь, когда вы знаете правду, можете снимать свои баллы и так далее. Ведь вы получили, что хотели!

Собираюсь что-то еще крикнуть в лицо этому холодному и безразличному к чувствам человеку, но вместе этого позорно плачу, присев на стул у профессорского стола, на котором все еще высятся горы неуничтоженных любовных записок.

Реннальд подходит ко мне вплотную и молчит. Его рука… она только что была у моего плеча, я не могла ошибиться! Но уже ее нет. Будто испугался своего порыва. Будто я прокаженная, и ко мне лучше не притрагиваться.

― Не ожидал от вас, Хант, ― говорит он тихо и как-то печально. ― Это не иначе как наваждение.

Мотаю головой и не могу произнести ни слова.

― Вот скажите, что во мне есть такого, во что можно было влюбиться? ― продолжает он допрос.

― Все, ― дурацки всхлипываю я.

― Даже характер?

― Ваша искренность может свести с ума, вы об этом не думали? ― тихо говорю я и только сейчас осознаю, что это меня и покорило. Реннальд никогда не пытался казаться тем, кем не является и это очень подкупало. А еще интеллект, начитанность, умение держать внимание аудитории и огромная любовь к своему предмету… ну и красота, конечно. И вся эта его недоступность-неприступность. Ах…

Может, и наваждение. Может.

Профессор только хмыкает.

― Я б еще понял, если бы сейчас была весна, и это помутнение в вашей голове из-за весенней любовной лихорадки, как ее называют… но весна не бывает круглый год, и сейчас, как ни странно, октябрь.

― Значит… это что-то большее, ― упавшим голосом говорю я.

― Мне жаль, ― говорит он, все так же стоя рядом.

― Что? ― поднимаю на него глаза. Чего-чего, но этого не ожидала от него услышать.

― Мне жаль, что я, возможно, спровоцировал в вас этот всплеск, ― говорит он, спустя небольшую паузу.

― Вы ничего не провоцировали, ― растерянно говорю я и даже плакать перестаю.

― Я знаю, о чем я говорю, ― твердо произносит он. ― То, что я был с вами холоден, не обращал на вас внимания, не вызывал вас на своих занятиях ― все это заставило вас думать обо мне слишком много. Возможно, поначалу вы злились, и мысли обо мне были только гневными, но потом… ― он замолкает, словно подбирая слова, ― когда слишком много думаешь о ком-то, может показаться, что человек не так уж и плох. Вскоре он начинает вам нравиться, и вы додумываете ему несуществующие черты. Именно это произошло с вами, адептка Хант, не спорьте. Поэтому мне жаль. И я искренне прошу у вас прощения.

Медленно встаю. Сложно поверить, но профессор травничества и правда выглядит подавленным. А еще он смотрит мне в глаза, чего не случалось раньше.

― Простите меня, ― повторяет он, и его взгляд становится расфокусированным. ― С завтрашнего дня я перестану вас изводить и буду вести себя по отношению к вам так же, как любой другой профессор. Вы будете отвечать на каждом моем занятии. Не могу пообещать, что буду лоялен ко всему вашему факультету, но страдать от невнимания вы точно не будете. И все пройдет очень быстро, я вас уверяю.

Слушаю с колотящимся сердцем, но последняя фраза выбрасывает меня в реальность. Аллеон Реннальд будет уделять мне внимание только ради того, чтобы я от него отстала? Чтобы больше не получать от меня писем и избавиться от навязчивого внимания?

Кажется, Реннальд видит во мне… только объект, который что-то там учит, старается, пыжится, жаждет профессионального внимания и признания. А не живого человека, который вообще-то умеет чувствовать, и эти чувства просто так не перечеркнешь.

― Вы… вы просто не можете… ― начинаю задыхаться от боли и несправедливости. ― Вы же… вы когда-то любили… у вас была жена, которая…

― Что? ― Глаза Реннальда сужаются.

До боли закусываю язык. Только что я чуть не предала своего лучшего друга Лео. Или… предала?

Глаза Реннальда темнеют еще больше. В них я вижу зарождающийся гнев. Он медленно отходит, глядя на меня, а потом резко разворачивается и идет к выходу.

― Нет! ― бросаюсь за ним. ― Вы все неправильно поняли, я… я всего лишь предположила… Откуда мне знать…

Все это выглядит жалко и неправдоподобно, но я не знаю, что еще сказать. Мысли путаются, мечутся, как испуганные зайцы. Реннальд оборачивается. Застывшая маска на его лице выглядит так, будто вот-вот треснет, и наружу выйдет все то, что он годами скрывал.

― Мне известно ― откуда, ― едва слышно, но как-то страшно произносит он.

― Нет! ― хватаю его за руку. ― Не ходите… ничего не делайте… я объясню…

Я совсем не хочу, чтобы он навредил Лео. Ведь он мне доверился, а я… Боюсь, если он узнает, что я сболтнула и кому, он больше не захочет быть моим другом. А ведь он ― единственный мой близкий человек, которого знаю с детства и который всегда был рядом и не смотрел на то, что я сирота безродная.

Реннальд вырывает руку, но я становлюсь перед ним, не позволяя пройти, и смотрю на него со всей мольбой, какую только могу вложить во взгляд. Профессор сужает глаза, как будто бы решаясь на что-то, потом взмахивает рукой, из-за чего я вмиг перестаю чувствовать тело.

Реннальд тут же подхватывает меня и уносит в дальний угол класса, где нагромождены столы и стулья. Садит на один из стульев, придвигая ближе к стене и столу, чтобы была опора.

― Временная анестезия, ― поясняет он, а я даже слова сказать не могу ― язык тоже оцепенел. ― Через полчаса эффект пройдет. Вы сами напросились, Хант, я этого не хотел.

С этими словами он уходит, оставив меня одну в огромном пустом кабинете.