Истинные поневоле в магической Академии

5. Час от часу не легче

Единственное, что меня сейчас радует ― практика в Центральной лечебнице. Это место, где я не чувствую себя адепткой, которая вряд ли выпустится из Академии с позолоченным дипломом из-за дурацкой метки на руке. Или последней дурочкой, влюбившейся в гордого и холодного профессора. Там я просто Лайра. Та, чьи руки лечат, дарят утешение и избавляют от боли. Там я по-настоящему нужна.

Я хожу туда по вторникам и пятницам и сегодня как раз пятница. Лечу в лечебницу, словно на крыльях, мечтая отвлечься от всего, что со мной произошло за последнюю неделю. От нелепого признания Реннальду, от мыслей о нечаянном предательстве друга, от стыдливых воспоминаний о своем колотящемся сердце и горящих щеках рядом с профессором. И от леденящего душу осознания, что дни мои сочтены.

Подхожу к знакомому забору, выкрашенному в веселый зеленый цвет, прикладываю бейдж с моим именем к магическому аппарату у калитки, чтобы система считала невидимые руны и пропустила меня.

Но ничего не происходит.

Моргаю. Прикладываю бейдж снова, посильнее. Может, сбой системы? Раньше такого не было.

― Эй! ― кричу я и тут же зажимаю руками рот. Не стоит пугать больных своими криками. Лучше подожду кого-нибудь, может, дворник выйдет или кто-нибудь из лекарей.

Топчусь у ворот уже битых полчаса, но так никто и не вышел. У меня закоченели ступни в тонких ботинках, а рук я вообще почти не чувствую: середина октября больше напоминает начало зимы, чем разгар осени.

Нет смысла стоять дальше. Лучше вернуться в Академию, до которой идти всего ничего ― минут пятнадцать, ― и обратиться к профессору Лийсен, главе факультета Мануального целительства. Пусть заменит мне бейдж: кажется, он сломался.

Но не успеваю отойти от ворот, как к нему подходит один из служащих, спокойно прикладывает карту, после чего калитка перед ним легко открывается.

Я застываю, а потом срываюсь с места и быстро иду по направлению к Академии, давя в себе нехорошие предчувствия.

― Вряд ли он сломался, ― задумчиво произносит профессор Лийсен, осматривая со всех сторон мою карту пропуска. Глава нашего факультета ― миниатюрная, юркая и довольно приветливая, в отличие от Реннальда. ― Руны обычно не дают сбоя, если только в них не внести корректировку…

― Но я никому не давала свой бейдж, ― возражаю я, чувствуя, как к горлу подкатывает болезненный ком от мысли, что произошла какая-то несправедливость.

― Корректировки могли внести в саму систему… Тебе лучше обратиться к ректору, Лайра, ― извиняюще пожимает та плечами, возвращая мне карту. ― Уверена, он разберется, что к чему, и выдаст тебе новый бейдж в случае необходимости.

Она сама проводит меня на третий этаж, где своем кабинете неизменно восседает ректор Роуэн.

Я, признаться, его чуточку побаиваюсь. Пусть он не такой холодный и строгий, как Реннальд, но в его выдержанной манере говорить и исключительном спокойствии есть что-то внушающее уважение и даже трепет.

― Мне жаль, адептка Хант, ― произносит ректор, проверив бэйдж, ― но вы отстранены от практики в Центральной лечебнице.

Сердце начинает биться где-то в горле, громко и неровно. Но почему? Я же ни в чем не провинилась! Наоборот, меня всегда хвалили за усердие. Заведующий мануальным отделением в лечебнице буквально недавно мне сказал, что я одна из лучших на практике.

Мысли несутся, путаются, и среди этого хаоса всплывает одно-единственное лицо. Сведенные черные брови. Холодные, темные глаза.

«Вам несказанно повезло, что после такой дерзости я не запретил вам посещать мои занятия... но вы уже на шаг к этому».

Но занятия — это одно. А лечебница... Это же не его территория! У него нет никакого права…

Или есть?

Невольно вспоминаю слова Лео: «...мое место мануальщика в Центральной лечебнице займет кто-то другой».

― Профессор Реннальд пожаловался на ваше неподобающее поведение, и я позволил ему отключить вам допуск в Центральную лечебницу, ― продолжает тот, развеивая мои сомнения. Значит, все-таки Реннальд. Это он поработал.

― Но он не глава моего факультета и не может меня отстранить!

Мой голос звучит жалко, потому что с каждой секундой осознаю, что любые мои действия сделают только хуже, чем было.

― Увы, но может, ― огорошивает меня ректор. ― Профессор Реннальд курирует Центральную лечебницу ― как и все профессора Академии, которые так или иначе связаны с нашими целительскими заведениями и подают туда отчеты о выпускниках.

Час от часу не легче. И почему я узнаю об этом в последний момент ― на пятом курсе? Кажется, Реннальд всерьез за меня взялся.

Я тут до меня доходит самое ужасное. Дэнни.

Маленький мальчик в одиночной палате. В том самом отсеке, куда кладут безнадежных, чтобы другие пациенты их не видели и не пугались. Бедняжка каждый раз так ждет моего визита! А в этот вторник я обещала ему показать фокус со светящимися шариками, чтобы его развеселить. Его милые серые глаза светились такой надеждой...

Он слабеет с каждым днем. Официальный диагноз — «истощение жизненных сил», редкий случай, не поддающийся обычным снадобьям. Лекари разводят руками, дают поддерживающие отвары и ждут. Только… чего? Ведь даже я вижу, как с каждым днем тускнеет его взгляд, кожа становится пепельно серой, как ему тяжело сидеть даже с подушками, которыми он обложен со всех сторон. Даже в воздухе я ощущаю его угасающую энергию. Мануальное целительство — единственное, что может помочь.

Но мне нельзя лечить пациентов тем способом, который запрещен его родственниками. А отец Дэнни категорически против мануальщиков ― у каждого свои тараканы.

На самом деле это ужасно, когда способен помочь, но не можешь ― будто руки связаны. А теперь мне запретили еще и приходить.

В отчаянии закусываю губу. Предательские слезы подступают к глазам. Прощаюсь с ректором и уже в коридоре обессиленно прислоняюсь спиной к холодной стене коридора, закрывая лицо руками.

Я не могу просить Реннальда о пощаде, потому он меня не слышит. Потому что сделаю только хуже. Но Дэнни… он очень меня ждет. И я просто не могу его предать. К тому же мне самой осталось жить всего ничего и все, что я могу ― подарить чуточку тепла этому малышу, который так одинок, ведь даже родной отец его почти не навещает, отдав на милость лекарям.