Истинный её сердца

Глава 1

Я ещё держалась за край сна, как за тёплый плед, когда дверь в мою комнату распахнулась, и в неё влетел маленький вихрь — шумный, горячий, светящийся радостью.

— Ле-е-я! — протянул знакомый голосок, и через миг на кровати уже запрыгали чьи-то маленькие пяточки. — Просыпааайся!

Рон, мой двухлетний ураган, взобрался на постель с таким видом, будто покорил горный хребет.Потемневшие от сна ресницы, волосы — мягкий чёрный ёжик, в котором уже угадывалась будущая гривка альфы. Он пах тёплым молоком, ночным детским потом и чем-то хвоистым — как будто лес сам гладил его по голове, пока он бежал ко мне через утренние коридоры.

— Ещё… пять минут, — прохрипела я, поворачиваясь на спину. Я из тех, кому нужно время между тишиной сна и шумом дня: посидеть, посмотреть в одну точку, собрать разбежавшиеся мысли.

Но Рон уже распластался на мне всем своим маленьким, удивительно крепким телом, уткнулся лбом в мою щёку, зашептал торопливо и очень серьёзно:

— Ма-ма сказала: завтрак почти готов. И чтоб ты… — он сморщил нос, как взрослый, подбирая нужное слово, — не спала! Мы тебя ждём. И я скучал. Сильно-сильно.

Дети оборотней растут быстро: нашему сорванцу всего два, а он уже «сюсюкает» мысли вслух — не детские, а удивительно ясные и правильные. В нём — отцовская сталь и мамина теплая сила. Его маленькая ладонь нашла мою и сжала, как будто проверяя, здесь ли я по-настоящему, не растворилась ли в утренней дымке.

— Я тоже скучала, волчонок, — шепчу ему в макушку. — Сильно-сильно.

Он довольно фыркает и целует меня в щёку — влажно, звонко, так, что на коже остаётся маленький тёплый след. Стая его обожает: он наш общий смех, общий свет, наше завтра. Уже сейчас в походке и в характере — маленький альфа, который считает, что мир создан для того, чтобы его любить.

Я сажусь, сгоняю сон ладонями с лица, закидываю назад спутанные волосы. Рон мгновенно устраивается у меня на коленях, обнимает за шею и устраивает голову под моим подбородком — как будто он не мальчик, а чуткий ночной зверёк, который знает: здесь безопасно. Я закрываю глаза ещё на секунду — и вижу внутри век привычный огонь: красные искры моей силы, согревающие изнутри. Вдох — и я уже просыпаюсь окончательно.

— Пойдём? — спрашиваю.
— Пойдём! — радостно сообщает он всему дому.

Пока мы выбираемся из одеяла, я думаю о маме. О её руках — сильных и лёгких, умеющих одновременно успокаивать и исцелять. О том, как она смеётся — тихо, грудью, как будто берегёт какую-то тайну на дне голоса.

В нашей стае о ней говорят: чистая душой. Я знаю, что это значит: мама не просто добрая — она несёт свет, который не режет глаза, а помогает видеть. Для меня она — первая луна. Белая волчица с глазами цвета крови и теплом, способным остановить чужую боль.

Я люблю её до ломоты в груди: за спокойную силу, за неумолимую нежность, за умение быть опорой и — если нужно — стеной. За то, что рядом с ней я всегда могу быть собой — даже когда во мне шевелится ведьма, а волчица под кожей тянется к лесу.

О папе я думаю иначе — по-другому теплится это чувство.

Папа — чёрный волк, наш альфа, камень в основании дома. В нём — суровая надёжность, та самая, что позволяет ложиться спать без страха. Он смотрит на мир прямо, не отводя взгляда, и мир отводит глаза первым.

Но когда он смотрит на маму… в его зрачках появляется тот особенный блеск, который я с детства считала настоящей магией. Он может молчать сутками — и этим молчанием говорить больше, чем другие целыми речами. С ним я научилась понимать силу как тихий, неизменный выбор. Я дорожу им — до боли, до гордости, до желания быть такой, какой он бы не стыдился.

— Ле-я, — на мою щёку опускается ещё один поцелуй, совсем серьёзный. — Я тебя лю-лю-лю…

— И я тебя, — отвечаю, и в груди мягко звенит. — Больше всех волков.

— Больше! — соглашается он великодушно. — Но папу тоже. И маму. И всех.

— Всех, — киваю. — Ты у нас большой сердцем.

Мы выходим в коридор. Дом ещё пахнет сном: прохладная древесина, лёгкая влага утреннего воздуха, тонкий шлейф трав — мама любила открывать окна на рассвете. Где-то внизу звонко откликается посуда, и этот домашний перезвон зовёт нас, как колокольчик.

Мы спускаемся медленно, потому что Рон требует держать его на руках — «как большой волк, но твой». Он обнимает меня за шею крепкими ручками, ножки болтаются, пятки стучат по моим бёдрам в весёлый ритм. Я зарываюсь носом в его волосы: пахнут шершаво-хвойно, как лес после ночного дождя. Сон окончательно отступает, в голове становится светло.

— У нас на завтрак что? — шепчет Рон, будто делится тайной. — Блины? Или папины яйца?

— Думаю, мама взяла и то, и другое в плен, — улыбаюсь. — И мы их спасём.

Он смеётся так звонко, что где-то из гостиной отзывается папин низкий, ленивый утренний смешок. От этого дома — нашего, тёплого, живого — у меня в груди распускается что-то похожее на благодарность. Я люблю их до хруста в костях. Люблю эту привычную лестницу, царапины на перилах, запахи кухни, голоса. Люблю свою стаю.

На последней ступеньке мы оба — лохматые, сонные, растрёпанные — останавливаемся на секунду, чтобы вдохнуть поглубже. В кухню входит солнце — осторожно, как гость, которому тут рады. На столе — салфетки, мята, миска ягод, дымящиеся блины; где-то щёлкает масло, обещая золотую корочку. Мама у плиты, в тонкой льняной рубашке, волосы собраны небрежно, несколько прядей выбились и светятся, как паутинки на свету. Она поворачивается — и от её улыбки у меня на мгновение теплеет кожа, как от летнего ветра.

— Доброе утро, мои, — говорит она. В её голосе — ласковая вода. — Волчонки, умылись?

— Умылись! — врёт Рон уверенно, пряча лицо у меня на плече. — Почти.

— Почти — не считается, — папин голос звучит от двери, глубокий и тёплый, как свежий хлеб. Он опирается плечом о косяк, наблюдая за нами с привычной полуулыбкой. В его взгляде — та самая мягкая тень, которую он достаёт только для нас. — Но сегодня, кажется, есть уважительная причина.