Истинный Лик Легенд

Пролог. Возвращение тьмы

Бывает ли покой неприветливым? Может ли нега быть злой? Он знал: может. Покачиваясь в черноте безмолвия, Илиодор снова и снова окунался в водоворот памяти. Вдыхал глубоко, с головой в омут падал — и захлёбывался, отфыркивался, кашлял, с хрипом возвращаясь в бесконечно вечную тьму. Спал ли он? Бодрствовал? — Илиодор не ощущал разницы. Не довелось ему в недолгой жизни хотя бы раз отдаться власти ни с чем не сравнимого забытья. Такие, как он, во сне не нуждались вовсе: жили, дышали, влюблялись, искали борьбы и благ, но бодрствовали всегда. Для того ли, чтобы в смерти своей состояние это познать сполна?

А Илиодор ни на миг не сомневался в собственной смерти. Он даже помнил, как умер, до самой мелкой, незначительной детали. Забавно… Он всегда воспринимал себя незыблемым, вечным. Отчего смел полагать так — не ясно. Но лежит вот теперь. Вернее даже сказать — покоится. Да, слово это подходит как нельзя кстати, ведь Илиодору ничего, в сущности, не оставили: ни дыхания, ни сердца, ни рук и ног. Только мысли. Вялотекущие, размеренно однообразные. Да память ещё. Но окунаться в неё так мучительно ярко, пронзительно так, что изо всех оставшихся сил Илиодор хватался за нити холодной, бездушно спокойной тьмы.

Вот она, его вечность. Верно, выстраданная, заслуженная, дарованная кем-то свыше безжалостно неотвратимой пыткой на грани сущего и почившего, у самого края меж зыбкими «есть» и «нет».

Но безвременье вдруг раскололось кувшином, небрежно оброненным наземь, — ясный перезвон разлетевшихся в стороны черепков всполохами расчертил бесконечную тьму. Первый звук в этом страшном «ничто», первый всплеск, первый лучик надежды… первое чувство — тепло ли? Касание?

Илиодор трепетал в предвкушении, дрожал, объятый золотисто-счастливыми нитями, окутанный, спеленатый, обласканный, как дитя, и воедино властным призывом собранный, разбуженный, спасённый. Впервые — спасённый, перерождённый, вернувшийся, чтобы снова, как прежде, жить.

***

Что за безумие владело ею? Что за наваждение? Чужая ли воля, принуждение ли, рок? Коллисто не знала, да и не хотела, не желала того знать. Коллисто лишь бежала изо всех сил. Бежала, прижимая к груди ореховый мамин ларец. Неуважение к мёртвому — прах поспешно, небрежно так собирать, но для Коллисто он не был мёртв. Он жив! Всё ещё жив и жить будет — уж она-то сделает для этого всё, что на грани и даже за гранью сил. Сколько лет Коллисто целителем одарённым была? Сколько лет врачевала раны и души? Чудо дарила всем, а себе что? Самой себе хоть раз, хоть разочек бы, хоть малую толику… Нет. Не малого вовсе сейчас желает. Оттого и бежит от поселения дальше, от тех, кто заметит, от тех, кто осудит, кто запретит…

Коварные корни беспорядочно путались в ногах, и в какой-то момент хлипкая сандалия не сумела вырваться из западни. Вскрикнув, Коллисто лицом вперёд опрокинулась, но для защиты не попыталась выбросить рук. Ореховый ларчик всего важней. Не он, вернее, а то, что светлым деревом скрыто.

Прежде чем вставать, проверить — ни крупицы ли не утратила, всё ли сохранить смогла?

Серый безликий тлен слабо мерцал крупинками в карминовом свете вечерней зари. Серый на первый взгляд, а если присмотришься, всё в нём: не по-мужски пухлые губы, сильные руки, такой же, как у неё, Коллисто, внимательный взгляд… Но смотреть до безумия было страшно. Взглянёшь — и изнутри горящей, как тысячи звёзд, волной поднимается неудержимая сила. Коллисто её всегда лишь едва касалась, только тонкие ниточки вытаскивала, чтобы страждущих от недугов спасти. А что, если всю разом выплеснуть? Такое наставники запрещали. Да и к чему, говорили, поучали: довольствуйся малостью.

А потом случилось непоправимое. Коллисто всегда до безумия боялась этого, просыпалась, в кошмарах крича, и долго-долго места не находила на влажных от пота простынях. Но то были лишь сны. Сейчас — реальность. А она пострашнее любого видения будет. В реальности этой маленький лесной городок Майрон, весь мир Коллисто, тихая гавань её и единственный добрый друг, содрогнулся, закричал стоголосо от боли, прогибаясь под натиском ополчившихся соседей, и выбросил отчаянно защитников своих, не доверяя более утратившим надёжность энергетическим щитам. Одним из защитников был отец Коллисто — улыбчивый, добрый и мудрый вампир в расцвете сил. Такой же рыжий, такой же отчаянный, как дочь. Такой горячо любимый, такой важный и нужный папа.

Коллисто сжимала его запястье так долго, как только могла, и горячие, как у всех полувампиров, руки её влажно скользили по мраморно-белой прохладной коже. Она будто чувствовала что-то. А отец — нет. Оттого ли фатально ошибся в борьбе?

Дорогой ценой далась защитникам та победа. Плакали женщины, мужчины сжимали губы, в голос рыдали дети. Только Коллисто молчала. Просто молчала, тенью самой себя была в тот миг, когда капитан Хейрис сердце её раскроил, страшную весть неся, и в тот, когда к дверям её привычно ряды раненых помощи ждать пришли. Лишь при виде траурно-чёрных носилок не выдержала, сдалась, подстреленной ланью метнулась прочь… Плакала долго. Боги, как плакала, кричала как страшно!.. «Папочка, папа! За что?! Зачем?!»

Коллисто не понимала смысла войн, всегда желала жить в мире и только добро нести, выйти к людям — не убивать, не калечить, дружбы ладонь протянуть. Но даже вампиры, братья, носители одной силы за что-то боролись, делили что-то и умирали. Умирали со всех сторон!.. А кто объединит их, кто сможет указать иной путь?..

Так же, как другие вампирские поселения, Майрон никогда не спал. Конечно, часть жителей — полувампиры, обретшие силу люди и представители других рас — покидали улицы, отправляясь в постели, но для многих ночь была порой наибольшей активности, так что возвратиться незамеченной Коллисто при всём желании не могла. И плевать. Пускай здороваются, узнают, заплаканные глаза видят… Часы беспросветного горя, страшной истерики у мшистых корней изменили что-то в Коллисто, переосмысление подарили и осознание. Возвращалась она не той, что прежде, и точно знала, что сделает прямо сейчас.

Потом были ужас, украденный из прощального дома прах отца и бег на грани возможностей. Коллисто знала, зачем всё это. Она унесёт его далеко-далеко, самоё себя в желание вложит, но возвратит единственно нужному человеку жизнь.


Лишь на небольшой полянке подле изогнутого драконьим когтем озерца Коллисто окончательно выбилась из сил. Мечась беспорядочно среди папоротников и стволов, она давно утратила понятие направления и вряд ли бы сумела отыскать Майрон, не поднимаясь в воздух. Но сумеют ли найти её, когда обнаружат потерю праха? Будет бежать дальше, вне всяких сомнений проверит это. Нет смысла продолжать сумасшедшую гонку. Здесь и сейчас с Коллисто ясное, как день, осознание: пора.

Опустившись на колени, целительница бережно поставила драгоценный ларец на влажный прохладный берег, изорванный белый подол оправила нервно. Снова вспотели ладони. Кончики пальцев дрожат…

Крышка откинулась с тихим скрипом, в котором Коллисто почудился неясный стон. Не отвлекаясь более, она легонько прищёлкнула пальцами, высвобождая присущую каждому вампиру силу. Мерцающий щит соткался очертаниями удивительно материальной скамьи, второй — куполом укрыл поляну — ни ветра, ни птиц — лишь Коллисто и… прах. Папа.

Рассыпанный по иллюзорной, но всё же надёжной поверхности, серый тлен призывно мерцал, проглядывал сквозь ресницы до боли родным образом, требовал, звал. Предательски потели руки. Коллисто воздевала их, мысленно глубже тянулась, к сердцу, чтобы все стены порушить, чтобы высвободить собственный редкий дар. Дар исцеления и безумия, жизни и смерти, отданных в её безраздельную власть.

Почему старейшины запрещали спасать умерших? Отчего ревностно отслеживали каждый шаг целителей, каждый их вздох?

Неясное, недоброе предчувствие тревожным колокольчиком зазвенело в висках, но песня дара была сильнее, да и не песня теперь то была — симфония, хор тысячи голосов, ликующий оркестр возрождения — счастьем, радостью через край.

Коллисто не замечала тьмы: купалась в золоте, всю себя отдавала, с трепетом наблюдала, как из праха собираются очертания, как контуры обретают плоть… Теперь-то она понимала, для чего пришла в этот мир, теперь отыскала предназначение.

А тёмное, вязкое, ледяное ничто, в котором не было ничего и в то же время всё заключалось, клокотало, бурлило яростно, цепко держа в когтях ушедшую душу. Но Коллисто была сильнее, и свет столкнулся со тьмой, и рванулась душа к свободе, и последним, прощальным касанием страшные чёрные когти располосовали её, сквозь раны выпили, вливая нечто новое — жестоко отчуждённое, бесконечно злое — взимая неизменную дань.

Тот, кто вернулся из небытия, прежним не станет. Он — дитя его. Дитя ледяное, отчуждённое, мёртвое.

Вот только Коллисто не дано было этого знать. Опьянённая собственной мощью, она счастливо, полубезумно улыбалась, а потом плакала, опустошённая, на холодной, застывшей, как у покойника, груди.

Илиодор просыпался.
А вместе с ним просыпалась тьма.