Истоки тьмы

Глава 20

Я возвращалась домой, чувствуя, как ноги заплетаются от усталости и злости вперемешку. Когда поднялась на крыльцо, дверь распахнулась почти сразу — дядя Александр, как всегда, будто знал, в какой именно момент я подойду.

Он смотрел на меня своим внимательным, чуть колючим взглядом. Молча. Но по тому, как сдвинулись у него брови, я поняла — он уже что-то заподозрил.

Я хотела было что-то сказать, но дядя вдруг посмотрел мимо меня, за моё плечо — к воротам.

Я обернулась и увидела Рафаэля. Он стоял в полумраке у кованой ограды, чуть наклонив голову, и смотрел прямо на нас. Уголки его губ дрогнули в знакомой мне усмешке — дерзкой, почти хищной. Зелёные глаза блеснули, словно он находил во всём этом какое-то извращённое удовольствие.

Во мне вскипела злость. Я резко развернулась обратно к дяде.

— Надеюсь, не надо будет объяснять, что произошло, — выплюнула я слова, чувствуя, как горит лицо.

Где-то позади Рафаэль тихо усмехнулся, и мне захотелось броситься на него, лишь бы стереть эту улыбку с его лица.

— Ева… — начал дядя, голос у него был ровный, но я слышала в нём сталь.

— Не сейчас, — перебила я его резко.

Я почти вбежала по лестнице, не оглядываясь, и захлопнула за собой дверь так сильно, что стекла в раме дрогнули.

В коридоре повисла тишина, но я знала, что внизу дядя стоит и всё ещё смотрит то на дверь, то на Рафаэля.

И пусть они сами теперь разбираются друг с другом.

Я захлопнула дверь своей комнаты и прижалась к ней спиной. Сердце колотилось так сильно, что казалось — оно сейчас вырвется наружу. Внутри всё горело: злость, обида, страх.

Я бросила взгляд на своё отражение в зеркале. Волосы выбились из причёски, лицо усталое и злое, платье висело на мне помятым, с пятнами грязи на подоле. Я резко стянула его через голову и бросила на пол. Шёлк упал тихим шелестом, как сброшенная кожа.

— Чёрт… — прошептала я.

Я осталась в одном белье, ощущая, как по коже бегут мурашки от холода и нервов. Платье казалось мне чужим, как и всё, что со мной сегодня произошло.

Я попыталась заставить себя лечь в кровать, но не могла. Мысли крутились в голове, и стоило закрыть глаза — я снова видела зелёные глаза Рафаэля, его усмешку.

В конце концов я натянула халат и босиком вышла в коридор. Решила хотя бы умыться или принять душ, чтобы смыть с себя этот день.

Я спустилась по лестнице и уже почти дошла до холла, когда уловила голоса. Звук шёл из комнаты дяди. Дверь была чуть приоткрыта.

Я затаила дыхание и подошла ближе.

— Хорошо, Рафаэль, — услышала я голос дяди. Он говорил спокойно, но в этой спокойности всегда таилась угроза. — Очень хорошо сыграно сегодня. Продолжай в том же духе.

Рафаэль ответил почти сразу, голос его был резкий, сорванный:

— Долго мне ещё притворяться сволочью?! Я устал издеваться над ней.

Я вцепилась пальцами в косяк двери. Воздух словно стал гуще, и мне пришлось делать усилие, чтобы вдохнуть.

Дядя усмехнулся — тихо, с той своей холодной ироничной интонацией, от которой у меня всегда бежали мурашки по коже:

— Устал, говоришь? Напомнить тебе, зачем всё это затеяли? Или ты сам расскажешь ей всё — и похоронишь её раньше времени?

Рафаэль тяжело выдохнул.

— Ты никогда не думал, что она всё равно всё поймёт? У неё глаза не просто для красоты.

— Пусть догадывается, — отрезал дядя. — Главное, чтобы не знала правду. Пока рано. И не смей прикидываться совестливым, Рафаэль. Ты мой сын. И у тебя та же кровь, что и у меня.

Рафаэль замолчал, но я услышала, как он скрипнул зубами.

— Мне плевать на кровь, — сказал он наконец, тихо, почти срываясь. — Я её больше не вынесу.

Я вжалась плечом в косяк, стараясь, чтобы пол подо мной не заскрипел. Сердце стучало так громко, что мне казалось — они сейчас меня услышат.

Дядя заговорил снова, медленно и тихо, но от его голоса веяло холодом:

— Вынесешь. Потому что иначе всё, что мы делали, пойдёт насмарку. И тогда она действительно погибнет.

Я прижала ладонь к губам, чтобы не вырвался ни звук. В голове всё смешалось — злость, страх, недоверие. Рафаэль… Дядя… Все их игры, все их слова…

Что, чёрт возьми, происходит?!

Я затаила дыхание и прижалась крепче к косяку двери. Сердце стучало так, что отдавалось в ушах гулким эхом. Я боялась, что вот-вот выдам себя любым шорохом. Но уйти уже не могла.

В комнате воцарилась короткая тишина. Потом дядя снова заговорил — медленно, словно подбирая слова так, чтобы каждое вонзалось, как игла:

— Рафаэль, мы оба знали, во что ввязываемся. У тебя нет права сейчас сдаваться.

Рафаэль хрипло рассмеялся — так, что мне стало страшно. В этом смехе не было ни капли веселья.

— Во что ввязываемся? Ты называешь это игрой?! Это ад, отец. Ад для неё. И для меня тоже.