Истории отца Еремея

Глава 9. Коллекционер душ

Тишина, вернувшаяся в Канготово после ухода Гурия, была иной. Не зловещей и не звенящей, а глубокой, умиротворяющей, как вздох облегчения после очень долгой боли. В тот вечер отец Еремей, оставшись один в церкви, чувствовал эту тишину физически, и она обволакивала его, смывая усталость и холод леса.

Он зажег перед образом лампаду, и ее теплый, живой свет заколебался на потертом переплете старого Евангелия, что лежало на аналое. Он не стал сразу открывать его. Сначала он молился. Не шепотом, а вслух, ясно и просто, как разговаривают с давно ожидаемым гостем.

– Господи, прими душу раба Твоего Гурия, отпусти ему грех предательства и братоубийства, как он отпустил свою ненависть к себе самому. Дай ему обрести в селениях праведных того, кого он погубил, и узреть в глазах его не укор, а прощение. Упокой, Господи, его мятущуюся душу. Аминь.

Словно в ответ на его слова, пламя лампады дрогнуло и вытянулось ровным, ясным столбиком. В воздухе запахло воском и чем-то неуловимо свежим, будто принесенным с горным ветром.

Только тогда он протянул руку к Евангелию. Книга с глухим стуком раскрылась на знакомом месте – Книга Иова. И здесь, между страницами, лежали они. Два безмолвных свидетеля. Два ответа на безмолвные мольбы.

Перо Элидара сияло своим призрачным, печальным светом, озаряя текст о страданиях праведника мягким сиянием. Оно было легким, почти невесомым, метафизическим артефактом, чья природа была чужда этому миру. Тонкий намек на небесные выси, на разбитую любовь, что старше человеческого рода.

И рядом с ним, прижатое тяжестью страниц, лежало кольцо Гурия. Тусклое, медное и шершавое на ощупь. Оно не излучало света, а, казалось, впитывало его в себя, храня в своей прохладной тяжести многовековую скорбь. Оно было грубым, земным, пахнущим потом, золотом и кровью. Символ самой примитивной и оттого самой страшной человеческой страсти – жадности, обернувшейся предательством.

Отец Еремей смотрел на эти два предмета, и его пронзила странная, почти кощунственная мысль. Мысль о коллекции.

Он не собирал их преднамеренно, как собирают монеты или бабочек. Они приходили к нему сами, оставляя на хранение частички своих трагедий. Он стал… собирателем душ. Не в демоническом смысле, а в роли хранителя. Благодетеля для неприкаянных духов. Его скромная церковь в забытой богом деревне превращалась в некий тайный склеп, в музей невысказанной боли, где каждая «экспозиция» – это запечатленная в предмете исповедь.

Что будет дальше? Придет ли дух, чья боль воплотится в высохший цветок? Или в треснувшее зеркало? Или в простую, заржавевшую иголку? Каждый из этих предметов будет ключом, отпирающим дверь в чужое страдание, и картой, ведущей к заблудшей душе.

Он медленно закрыл Евангелие. Тяжелый переплет лег на две эти истории, придавив их не физическим весом, но весом слова Божьего, которое одно только и могло дать им окончательное разрешение.

Он вышел из церкви. Ночь была ясной, морозной, и звезды сияли с небесной, безразличной чистотой. Отец Еремей смотрел на них, но видел не холодные светила, а одинокий огонек лампады в своей келье, где в толще священной книги теперь хранились две самые странные его реликвии. Он был больше, чем священник. Он был летописцем немых печалей и проводником для тех, кто застрял на полпути между адом и раем. И он знал, что это была лишь вторая глава его новой, немыслимой летописи.