История о светлой и черной колдуньях

Глава 2.

Я на цыпочках подкралась к плотно закрытой двери теткиной комнаты. Была у нее, кстати, странность: Яда терпеть не могла, когда дверь прикрывали, оставляя даже маленькую, но щель.

— Вы либо закрывайте дверь до конца, либо не закрывайте ее вовсе. — Ворчала тетя. — Потому что в приоткрытые двери может войти кто угодно.

Папа всегда посмеивался над чудаковатостями сестры, но делал, как ей было нужно. А меня, после того случая с маминой фотографией, трясло от этих заморочек. Наверное, потому что знала, что это не глупости.

Сейчас вот дверь была закрыта. Белая, с облупившейся белой краской, она была для меня чем-то вроде ворот в логово колдуньи. Только вот злой или хорошей? Черной или светлой? Я не знала.

Прислушалась. На кухне монотонно гудел старый, еще советских времен холодильник; из открытой форточки в их спальне доносились детские восторженные голоса (вероятно, малышня лепила кривых снеговиков и играла в снежки); в подъезде кряхтела поднимающаяся на пятый этаж бабуля; в логове колдуньи фоново шумел пузатый телевизор. Еще из-за двери раздавалось щелканье мышки и шустрый стук пальцев по клавишам ноутбука — Ядвига печатала курсовую работу. Сразу после смерти Лидии Васильевны тетка перевелась на заочное обучение, будто заранее знала, что будет болеть. Сейчас Яда учится на третьем курсе и, надо сказать, она к этому относится весьма ответственно. Старательности и усердия у тетки было не занимать.

Постояв минуту под дверью, я встрепенулась и пошла на кухню: хотелось чая с бутербродом.

Относительно рано вернулся отец. Когда в замке забренчали ключи, я сначала перепугалась: «Воры?», потом успокоилась: «У нас и брать-то нечего, какие воры, Августа?». В итоге я, бросив тетрадь с ненавистными уравнениями, заданными на дом, пошлепала босыми ногами в прихожую. Одновременно со мной из своей комнаты робко показалось бледное лицо Ядвиги. Тетка ласково мне улыбнулась, я вернула ей ответную усмешку. Видимо, она была несколько натянутой, потому что Яда озадаченно нахмурилась.

Но вот, наконец-то, открылась дверь, и в прихожую ввалился папа.

— Девчонки! — Как обычно взревел отец. — А у нас сегодня будет тортик!

Я обогнула вышедшую из своего логова Яду и выхватила у папы тяжелый магазинный пакет. Периферийным зрением заметила, что тетка тянет руки к покупкам, в слабой попытке помочь. Вот эта немощь несчастная, которая сейчас не в состоянии носить ничего тяжелее пухового одеяла, пыталась забрать увесистый пакет. Ой ду-у-ура!

Я ужом проскользнула на кухню, поставила пакет на пол и начала раскладывать его содержимое по шкафам, одновременно прислушиваясь к разговору в коридоре. Папа всегда разговаривал громко. Очень громко. Так громко, что раньше к нам приходили соседи и просили не кричать, у них же дети спят. Отец очень смущался и долго извинялся, стоя на лестничной клетке в подъезде. Надо сказать, соседи сразу же отказывались от извинений, ведь приносил их папа в своей «громкой» манере. Ядвига же, напротив, всегда говорила очень спокойно, даже тихо. Звонко тетка умела только смеяться, что неимоверно меня бесило, потому что смех был заразительным и вызывал у окружающих улыбку. Впрочем, сейчас Яда не смеялась, а о чем-то расспрашивала брата.

— Нет, Яська, сегодня не праздник. — Отвечая на вопрос сестры, прогрохотал папа. — Да просто захотел сделать моим девчонкам приятное, ну! Яська, ты чего-то сама не своя сегодня. — Отец на секунду замолчал, и я сразу же представила, как он хмурится: вот челюсть выступает чуть вперед, вот глубокая морщина пролегает меж густых смоляных бровей, вот собираются у рта жесткие складки… Такое привычное, хмурое лицо. Интересно, а как отец выглядел в молодости, когда не ходил вечно мрачный?..

— Так, — вновь раздался басовитый и обеспокоенный голос папы. — Яся, а ты сегодня температуру мерила? А голова не болит?

Тетя что-то ответила, но мне, из кухни, было не слышно.

— Ты уверена, душа моя? А общее состояние как?

Ответа Яды я, конечно же, опять не услышала. Вот нельзя разговаривать громче, а? Я раздраженно захлопнула дверцу холодильника, куда только что поставила молоко. Получилось даже громче, чем я рассчитывала, на полках что-то звякнуло. Я решила не смотреть, что там случилось. Это вообще не я, я ничего не видела и не слышала, а значит, меня ругать будет не за что.

Меня возмущало то, что папа возится с теткой как с ребенком. Но при этом он считает ее ровней. Где тут логика, скажите мне? И справляется он о ее самочувствии постоянно, как приходит домой. Обо мне он вот не так сильно печется. А если у меня легкое колит и у меня рак? Не спросить? Он обращается с девятнадцатилетней девкой как с карапузом. Даже это приторно сладкое «Яся». У теткиного имени сокращения нет, но он вот придумал. Меня, кстати, ни разу по ласковому имени не звал. Понимаю, что имя Августа не сокращается, но он ведь мог попробовать.

Ава… Аса… Густа… Эээ.

Ну ладно, может, и не мог.

Пока я силилась придумать себе короткое имя, в кухню широким шагом вошел папа, а за ним, шаркая пушистыми тапочками, семенила Ядвига. Тете хоть и было лучше, чем год назад, но ходила она до сих пор тяжело. Отец набрал в чайник воды и поставил его на газ. Вот не понимаю, почему мы должны пользоваться этим чугунным и тяжелым пережитком прошлого, если в состоянии купить себе нормальный, электрический чайник? Но даже в этом вопросе папа гнул свою линию: надо оставить, это память. Еще он как-то пытался привести аргумент, заключавшийся в том, что при отключении электричества новая модель работать не будет, а вот раритет продолжит служить нам верой и правдой, вне зависимости от внешних факторов.