История одного города

Громкие картины

Громкие картины

Иногда лучший способ погубить человека — это предоставить ему самому выбрать судьбу. — Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита»

— Ради всего святого! Замолкните, наконец! — Гарольд заткнул уши, но это мало чем помогло, ибо голоса раздавались у него в голове.

— Хватит! О, моя голова, моя бедная голова. — Так продолжалось уже месяц. Ни спать, ни даже есть он уже не мог. В голове стоял такой гул, что в пору сойти с ума. Кто-то спорил, кричал, плакал, голоса менялись по звучанию от старческого бормотания до визга младенца, с мужского на женский. Иногда в эту какофонию врывались даже звуки каких-то животных, некоторых можно было определить, такие, как волк, лиса, рептилии. Но некоторые звуки были настолько странными и устрашающими, что когда Гарольд их слышал — принимался дрожать как осенний лист, ибо в нем просыпался отчетливый животный страх, который поглощал его обволакивая его разум словно кокон.

Началось все примерно в конце августа. В один из жарких дней, он и мистер Стерроу прогуливались по улицам города, неспешно разглядывая витрины магазинов и людей вокруг. Стерроу являлся художником и притом — хорошим, но его картины не принимались публикой. А если какую-то картину удавалось продать, то через пару месяцев она все равно возвращалась к своему создателю.  Причем некоторые покупатели были настолько напуганы, что иногда доплачивали мистеру Стерроу, лишь бы только он собственноручно забрал свое творение. Это был бы неплохой, хоть и странный бизнес, если бы только не задевал гордую душу художественной натуры.

— Я не понимаю в чем их проблема! Решительно не понимаю. Сами покупают, а затем нате получите, возвращают мне ее обратно! Где это видано? —  в отчаянии и негодовании всплеснул руками мистер Стерроу. Недалече чем вчера ему снова вернули картину.

— А ты не думал перейти на другой стиль или начать рисовать что-нибудь обычное, животных, пейзажи, портреты на заказ? А не то, что рисуешь ты. Там же тихий ужас! Очень мало на свете людей находящихся в своем уме, которые решаться повесить твои работы у себя в гостиной.

— Но в этом-то весь смысл, как ты не поймешь?! Когда я пишу, то все больше проникаюсь любовью к жизни. Я изображаю ни сколько смерть в разных своих обличиях, сколько утраченную жизнь. Да и к тому же некоторые картины взяты из моих снов, а там иной раз все намного ярче, чем я смог бы когда-либо написать. Ведь согласись, что смерть и есть сама жизнь, ты уж точно должен меня понимать.

— Как писатель я тебя, конечно, понимаю, но согласись, что люди вообще не любят, когда напоминают про то, что они смертны. Если бы человечество могло забыть про все неприятное, оно бы забыло, будь уверен. Но пока что все, что люди могут — это игнорировать сам факт смерти, отрицая саму возможность оной. Хотя некоторые и принимают смерть такой, какая она есть, но такое дано далеко не каждому.

— Эх, ладно, все это не так важно. Все эти "что", да "почему". Главное то, что от моих покупателей осталось одно название. Какого-то черта картины пугают их так, что они мне доплачивают за их возврат? Лучше бы они их просто сжигали, а не ставили меня в известность. Моя гордость задета, и я морально уничтожен. Что же делать?! У меня ведь они висят по всему дому, и что же? Я не пугаюсь каждой тени, да и с ума еще не сошел!

— Благо, что я не так часто бываю у тебя в гостях. Увезли бы твоего единственного друга в дом умалишенных, и поминай, как звали! — Гарольд рассмеялся, а Стерроу на этот выпад лишь фыркнул и потянулся к внутреннему карману пиджака за портсигаром.

Мужчины гуляли до поры, пока сумерки не спустились на город. Стерроу быстро сориентировался и позвал пропустить по стаканчику. Гарольд долго отнекивался, а потом осознал что с его знакомым проще и менее затратно согласиться. Ибо когда художнику что-то было нужно — тот добивался своего во что бы то ни стало. Так что согласившись с планом, они отправились прямиком в шикарный дом Стерроу. Но прибыв на место и уже подходя к дому, Гарольд почувствовал дрожь в теле. Стоило только войти в дом, как нервы успокоились, а беспокойство растворилось бесследно. Пиджаки они оставили в прихожей, и прошли прямиком в просторную гостиную. Слуги, что еще оставались в доме, уже давно привыкли к эксцентричным выходкам и привычкам своего хозяина, а также его друзей.

В комнате было прохладно и свежо, пахло травой, громко стрекотали сверчки. Гарольд сел в кресло и по привычке скопированной у своего друга, скинул туфли на ковер и вытянул ноги. Стерроу как раз разлил скотч по стаканам. Напиток был дорогой и элитный, как и все в доме художника. Его род уходил корнями в далекое прошлое, так что погреб был такой же обширный как генеалогическое древо его семьи. Правда было жаль, что сей род прервется на нем, ибо жениться он наотрез отказался. Все его мысли занимали картины, краски и оборудование. Больше ему ничего не нужно было. Кто-то назовет это одержимостью, а кто-то — любимым делом. И правы будут оба, потому что эти понятия сложно разделить. В общем-то Гарольд недалеко ушел от своего друга, ибо писатель был такой же натуры. Видимо потому они и дружили столь долго. И не было ясно переняли ли они привычки друг  друга или изначально были схожи характерами.

И вновь сидя в креслах напротив, они пили и спорили на темы которые в обществе порицались: оккультные тексты, философия смерти и разного рода ритуалы.

Раскуривая трубку, Гарольд сквозь сизый дым отметил, что картин на стенах стало явно больше. Слушая очередной аргумент Стерроу, краем глаза мужчина уловил какое-то движение справа. Повернув голову он увидел висевшую там картину, на которой была изображена белокожая женщина в траурном одеянии. Вероятнее всего она была вдовой, потому что стояла полубоком к надгробию с вытянутой рукой в котором билось ее собственное сердце. Гарольд надеялся, что это была аллегория.

Так и не поняв, что же именно привлекло его внимание, он вновь попытался вслушаться в монолог Стерроу, но чувство сродни зуду никак не оставляло его. Оно отвлекало, заставляя терять мысль, так что взгляд его раз за разом возвращался к картине. Мыслями ушедший глубоко в себя, Гарольд не заметил как замолчал Стерроу. Художник ухмыльнувшись, закурил новую сигарету и омыл стенки стакана новой порцией скотча. Гарольд не слышал ни стука гранёного стекла о кофейный столик, ни чирканья спички, про свой стакан он уже давно позабыл, как и про трубку, табак в которой погас минут пять назад.