История одной дуэли

4. «Хрупкие барышни»

Никогда Жаклин д’Артаньян ещё не ненавидела себя так сильно, как в дни, последовавшие за утренней дуэлью.

«Это же надо было так подставиться под удар!» – проклинала она саму себя, просыпаясь утром с тяжёлой головой и со слабостью во всём теле и засыпая вечером, смыкая усталые веки. «Этот проклятый д’Орсан, этот самовлюблённый дурак, как он только мог задеть меня! Нет, это я одна во всём виновата. Видел бы меня отец, снова спустился бы с небес, чтобы задать мне хорошую трёпку!».

Жаклин не признавалась никому, даже самой себе, что за злостью скрывается страх – ей страшно было лежать в постели, ослабленной и беспомощной, не в силах позаботиться о себе. Она никогда раньше не получала более серьёзных ранений, чем лёгкие царапины, и теперь невольно боялась своего состояния – а если это никогда не кончится, если слабость станет её постоянной спутницей? И что же тогда будет с ней? Она превратится в ту хрупкую барышню, готовую лишиться чувств при малейшем испуге, заболевающую от дуновения ветра, падающую в обморок у всех на глазах – словом, в одну из тех манерных и капризных девушек, которые составляли большинство фрейлин, и в одну из которых Жаклин отчаянно боялась превратиться.

Впрочем, она знала, что многие из них лишь притворяются хрупкими и нежными, а на самом деле обладают крепким здоровьем и железной волей. Зачем им это притворство, Жаклин никогда не понимала. Говорят, так легче заполучить в свои сети мужчину, а затем сделать его своим мужем. Но зачем обманывать? Не лучше ли, если мужчина сразу разглядит в своей избраннице равную себе по силе, оценит не только её красоту, но и её ум и храбрость – и если он не испугается и достойно примет её как спутницу жизни, такой и только такой может носить звание настоящего мужчины.

Мысли, подобные этим, часто приходили в голову Жаклин, и за это она ещё больше ненавидела вынужденное ничегонеделание. Гнева её величества можно было не страшиться – едва почувствовав себя лучше, д’Артаньян написала короткое, полное раскаяния письмо, в котором просила у Анны Австрийской прощения за то, что недомогание вынуждает её на некоторое время остаться дома. В письме весьма деликатно замалчивались причины этого недомогания – его нельзя было считать ложью, но в то же время в нём ни слова не упоминалось о дуэли и шевалье д’Орсане. Её величество, должно быть, решит, что верную фрейлину вынудило остаться дома ежемесячное женское недомогание, с грустью подумала Жаклин. И тогда Анна Австрийская точно отнесёт её к разряду хрупких барышень.

Анри д’Эрбле доставил записку во дворец и, вернувшись вечером, сообщил, что всё в порядке. Её величество, по его словам, была «немного удивлена», но не стала расспрашивать о подробностях. Жаклин поблагодарила друга, а сама всё терзалась мыслями – приняла королева её неявную ложь или догадалась об истинных причинах отсутствия фрейлины?

Анжелика дю Валлон неотлучно находилась при ней – помогала промывать, смазывать целебными мазями и перевязывать рану, решительно пресекала любые попытки подняться с постели, развлекала болтовнёй и едва ли не кормила с ложечки. Впрочем, Жаклин в эти дни ела мало, предоставляя подруге вздыхать над тем, как она исхудала. Мужчины навещали её каждый вечер, делились историями, произошедшими во дворце и в Париже, пытались развеселить, но печаль Жаклин не проходила, а от разговоров начинала болеть голова, и она со вздохом отворачивалась к стене.

«Так, верно, чувствовал себя отец, когда наблюдал за нами из иного мира, будучи бесплотной тенью, не имея возможности вмешаться», – думала она по ночам, глядя в тёмно-синий неровный кусок неба, видневшийся из окна, и слушая сопение Анжелики. Баронесса настолько боялась за состояние подруги, что даже ночевала у неё и вообще покидала дом лишь ненадолго и то, когда рядом находился кто-то из мужчин. Жаклин была благодарна ей, но её не покидало чувство, что она стесняет Анжелику, не позволяя ей заниматься тем, что действительно интересно.

Правда, Анжелика не казалась особо скучающей или недовольной. В перерывах между помощью Жаклин и пресечением её порывов подняться с постели, баронесса вышивала, весело болтая или негромко напевая какие-то неизвестные мелодии – Жаклин думала, что Анжелика сочинила их сама. Иногда она брала книги, стоявшие в шкафу Жаклин, и принималась с жаром читать их, но то и дело отрывалась, чтобы задать вопрос про героев и сюжет. Если в комнате становилось чересчур душно, Анжелика подходила к окну и настежь распахивала его, впуская в комнату свежий зимний воздух, а потом вставала сбоку и начинала рассказывать об увиденном на улице.

– Там женщина спешит по дороге, а в руке у неё полная корзина рыбы – и куда ей столько? Должно быть, будет готовить угощение к празднику... А за ней крадётся кот – серый, лохматый, одно ухо порвано. Он думает, что она даст ему рыбу – совсем оголодал, бедняга! Эх, будь я на месте этой женщины, угостила бы его рыбой.

– Он хочет украсть рыбу, – возразила Жаклин, потому что лежать в молчании стало совершенно невыносимо.

Анжелика обернулась на неё, затем повернулась к окну, застыла, вытянув шею и вглядываясь в улицу, и вдруг торжествующе завопила:

– Ты была права! Она слишком низко опустила корзину, он цапнул рыбу и был таков! Вот пройдоха! А она даже ничего не заметила! О, Жаклин, как же ты догадалась? – впрочем, она не стала ожидать ответа, а снова во все глаза уставилась в окно.

– Вон там старина точильщик опять с кем-то повздорил. Он всегда с кем-то ссорится. Помню, он разозлился на меня, когда я бегала в лавку, что-то крикнул, а я благословила его и послала поцелуй! – Анжелика хихикнула, и Жаклин тоже невольно улыбнулась, вспомнив, как баронесса целовала на Королевской площади своего брата, ещё не зная, что он её брат.