История одной дуэли

9. Похищение

Всю последующую ночь цыганка Мари провела в тревоге – ей было жарко, несмотря на ледяной ветер, задувавший в щели каморки, она металась на смятой постели, перебрасывая с одного плеча на другое волосы, заплетённые на ночь в косу. Сны, преследовавшие Мари, были беспорядочными, отрывистыми и до того неприличными, что любая благовоспитанная девица благородного происхождения проснулась бы, пылая от стыда, при одном только воспоминании о них, – но Мари вовсе не была благовоспитанной девицей благородного происхождения, поэтому она после прошедшей ночи ещё больше уверилась в том, что капитан Леон послан ей Судьбой.

Наутро Мари пришлось отбиваться от туманно-враждебных вопросов других цыган, бродяг и всего того народа, что собирался понемногу на площади с первыми лучами солнца, подобно зверям, вылезавшим из своих нор. Сюда, в эти трущобы, очень неохотно пускали чужаков и ещё неохотнее выпускали их, и Мари это знала – так как же она могла, как она осмелилась привести сюда, в самое сердце трущоб чужого мужчину, человека со шпагой! Мари огрызалась, отшучивалась, отмалчивалась, делала вид, что не понимает, куда клонят её соплеменники, и при этом старалась как можно быстрее вырваться из окружившего её плотного кольца.

Наконец ей это удалось, и цыганка стремглав кинулась прочь. Она сама не знала, куда бежит, но стоило ей миновать несколько улиц, как мысли её приняли определённое направление, а вслед за мыслями устремились и шаги. Ей живо помнилось, как вдохновенно Леон вчера говорил о Жаклин, дочери д’Артаньяна, того самого, чьё имя было известно даже среди бродяг, как и имена троих его друзей, сыном одного из которых был Леон. Капитан не скрывал своего восхищения девушкой, которая носила мужской костюм, ездила по-мужски и владела шпагой не хуже иных гвардейцев, и при мысли об этом Мари ощутила смутное сомнение, а затем – покалывание возле сердца. Она даже остановилась на миг, прижав руку к груди и потрясённо оглядываясь.

«Неужели я ревную? Не может быть, ведь мы с Леоном знакомы всего несколько дней, да и о Жаклин он говорил вовсе не как о любимой – скорее, как о враге, с которым заключено перемирие». И всё же Мари пошла медленнее, то и дело оборачиваясь, чтобы проверить, не следит ли кто за ней. Оборачивалась скорее по привычке – она не думала, что стоит опасаться д’Орсана, избравшего Жаклин предметом своих домогательств, или других бродяг, что могут последовать за ней – они, должно быть, уже разбрелись – кто веселить народ песнями и плясками, кто просить милостыню, а кто и на более опасный промысел.

Мари бы сейчас тоже следовало танцевать на площади, собирая толпу, но вместо этого девушка скользила по знакомым проулкам – за несколько месяцев пребывания в Париже она все их выучила наизусть – приближаясь к дому Жаклин д’Артаньян. Она и сама не знала, что влечёт её туда – ревность ли, тревога ли или просто желание поглядеть на удивительную девушку, о которой так много рассказывал Леон. По пути Мари, не задумываясь, отмечала места – вот здесь она спасла капитана, здесь подслушала разговор Рауля с нападавшими, здесь как-то проходила днём с другими цыганами... а вот и дом, где живёт дочь д’Артаньяна.

Мари некоторое время постояла, глядя на окна и раздумывая, что делать дальше, но тут ей что-то сердито крикнул старый седой точильщик. Она в ответ скорчила гримасу и быстро перебежала на другую сторону улицы, оказавшись совсем рядом с дверью. Как быть дальше? Постучаться и попросить позволения войти, рассказав всю правду про спасение (уже второе) Леона? Но Жаклин может и не поверить ей, посчитав шпионкой, как когда-то капитан. Начать петь и танцевать прямо тут, под окнами? Может, Жаклин выглянет из окна, а если и не выглянет, то хотя бы денег подзаработать можно. Но кому-нибудь из соседей может не понравиться пение Мари, и её прогонят, а то и обольют водой.

Подумав об этом, цыганка отошла от двери и скользнула в тень, прижавшись к стене. Она умела становиться совсем незаметной – вот если бы ещё не мешало пёстрое платье! Иссиня-чёрный плащ, накинутый поверх, не сильно спасал от холода и чужих взглядов, но Мари всё-таки закуталась в него поплотнее – заболевать ей сейчас никак нельзя.

Она простояла так довольно долгое время и уже начала проклинать себя за глупость и ревнивость, как вдруг по переулку прошло несколько человек – они бы не привлекли внимание Мари, если бы не делали то же самое, что и она – не пытались скрыться от чужих взглядов. Трое мужчин остановились на противоположной стороне, а четвёртая, молодая женщина, отделилась от группы и легко побежала вперёд.

Как только она скрылась за дверью, Мари почувствовала ни с чем не сравнимый запах близкой опасности.

***

В то самое время, когда цыганка томилась ожиданием и неясной тревогой под окном, Жаклин д’Артаньян занималась тем же самым в комнате. Прошлым вечером граф снова навещал её и обещал на следующий день прийти пораньше. Умом Жаклин понимала, что это глупо, что солнце только встало и Рауль наверняка на службе, у него полно дел, но сердце продолжало надеяться и страдать. Анжелика, ставшая свидетельницей их объяснения, дала клятву сохранить всё в тайне, пока Рауль не попросит у королевы дозволения жениться на её фрейлине, но Жаклин сомневалась, что дочь Портоса сможет утаить секрет и не расскажет обо всём хотя бы своему брату, который и без того в последние дни поглядывал на Рауля слишком подозрительно. Впрочем, вчерашним вечером Леон вообще не явился к ней, но Жаклин была так поглощена открывшимися ей чувствами, что едва заметила это.

От резкого стука в дверь она вздрогнула, дохромала до двери, на этот раз уже без помощи кочерги, но всё же бросила взгляд на своё «оружие», покоящееся возле камина, и громко спросила: