История семьи Эверли

Пролог

Семья Эверли была той скалой, о которую разбивались все штормы. Нас знали все: мой отец, Гарет Эверли, — человек, построивший империю из холодного расчета и несгибаемой воли; моя мама, Карла, — женщина, чья улыбка стоила дороже любых бриллиантов; и мы — Лиам, Эрик и я, Женевьева. Мы были неприкосновенны. Идеальная картинка из элитных хроник, где всегда светит солнце.

А потом мамы не стало. Мне было десять, и вместе с ней из нашего дома ушло тепло. Отец хоронил не просто жену — он хоронил самого себя. Тот Гарет, что носил меня на плечах и шептал маме на ухо нежности за воскресным завтраком, исчез. Остался лишь призрак — холодный, расчетливый, чужой. Искра в его глазах погасла, и с каждым годом лед только крепчал.

Я училась дышать заново. Спустя семь лет мне почти удалось. Престижная школа перестала быть золотой клеткой, у меня появились друзья, способные залечить рану от предательства бывшей лучшей подруги. Кажется, я даже впервые влюбилась. Жизнь, разбитая в десятилетнем возрасте, наконец-то начала склеиваться, пусть и с видимыми трещинами.

Ровно до того вечера.

Ужин не предвещал беды. Мы сидели за огромным столом — Лиам (19 лет, моя вечная поддержка), Эрик (21 год, унаследовавший мамину горячность) и отец. Он отложил приборы с ледяным звоном и произнес то, что раскололо мой мир на «до» и «после»:

— Через неделю мы уезжаем в Винсент. И я решил продать этот дом.

Слеза скатилась по моей щеке раньше, чем я успела осознать смысл слов. Я молча встала и пошла прочь, оставляя за спиной этот разговор, этого чужого мужчину, посмевшего разрушить последнее пристанище памяти о маме. Отец кричал вслед, требуя вернуться, но его голос тонул в воображаемом звоне разбивающейся посуды.

Лиам ринулся за мной. А там, в обеденной зоне, разгоралась война, которой суждено было стать последней каплей.

— Ты, блять, сейчас серьезно?! — голос Эрика дрожал от бешенства. Я представляла, как он сжимает кулаки, готовый защищать память о маме до последнего. — Ты же сам зарекался, что никогда не продашь этот дом! Если бы мама была жива, она бы этого не допустила!

Звон бокала о стену. Служанка дернулась убирать осколки, но отец лишь махнул рукой — не вмешивайся. А в следующий миг тишину прорезал сдавленный хрип.

— Мое решение не обсуждается, — прошипел отец, и я знала этот тон. Мертвая хватка. — И не смей упоминать Карлу в этом доме. Тебе ясно?!

Тишина. И снова крик:

— Тебе ясно?!

— Ясно, — выплюнул Эрик.

Шаги. Удаляющиеся, тяжелые. И уже у самого выхода, тихо, себе под нос, но так, чтобы услышал каждый:
— Какой же ты все-таки ублюдок.

Я сидела в своей комнате, прижавшись спиной к двери, и беззвучно плакала. За дверью — Лиам. Он стучал и просил открыть, точь-в-точь как тогда, семь лет назад, когда я закрылась от всего мира после новости о маминой смерти. Но я не могла пошевелиться. Я подошла к окну лишь для того, чтобы увидеть, как черный спорткар Эрика с ревом растворяется в ночи. Он уехал. Бросил нас? Или просто не мог больше дышать этим воздухом?

Неделя пролетела как в тумане. Я плакала днями и ночами, умоляла отца, спорила, кричала. Почему сейчас? Почему именно в тот момент, когда жизнь только начала налаживаться, когда предательство подруги сменилось новой дружбой, когда появились долгожданные отношения? Все, что я строила годами по крупицам, рухнуло в один момент. В один час. Всё оборвалось.

В тот день, в этом грёбаном городе, началась моя история. Сидя в машине, увозящей меня прочь от прошлого, я вывела в своем дневнике всего одну строку, ставшую приговором моей прежней жизни.

*«Всё пошло не так».*