Иван да Любава, или Кто в доме хозяин?

Глава 4

Любава слышала разговор сына с приятелем Сила. Не весь, но достаточно, чтобы решить помочь парню. Последний хоть и улыбался, но казался каким-то потерянным, будто враз лишился чего-то важного, будто заблудился и не знал, куда идти. Негоже бросать человека в беде. Перед предками стыдно, да и боги покарать могут, а лишаться своего, пусть и не самого сильного дара, молодая ведунья не хотела.

Любава проводила гостя в светлицу, задернула занавески, чтобы любопытные в окна не смотрели. Вроде бы и не первый раз принимала у себя больного, но отчего-то волновалась. Все Сил виноват: явился посреди ночи, будто тать какой, привел незнакомца в иноземной одежде, еще и молчать попросил. Не подумал о том, каково ей, вдове, прятать у себя чужака. Она, конечно, в обиду себя не давала, но и надеяться могла только на себя.

Подумав, решила: хватит с нее. Что толку от Сила? Любил ее, конечно, жарко, а после уходил, крадучись, дворами. Говорил, что о ней печется, о ее чести, а сам оставлял, будто вещь ненужную. Что с ним, что без него – все одно, всем ветрам открыта. Ни защиты, ни помощи, ни поддержки.

– Так и будем стоять? – спросил Иван.

Усмехнулся, окинул ее внимательным взглядом. Если и хотел смутить, то не на ту напал. Любава сама не лыком шита, за словом в карман не лезла. Стольким охотникам распускать руки от ворот поворот дала, что и не сосчитать.

– Отчего же? – спросила ведунья. Повела плечами. – Снимай рубаху, садись на лавку.

– Какая ты скорая! – усмехнулся парень. – Что, и без прелюдии обойдемся?

– Уж не знаю, о чем ты толкуешь, но, думаю, обойдемся. Давай пошевеливайся. У меня еще дел много.

Дважды просить не нужно было. Иван медленно, будто красуясь, снял чудную одежду – с круглой горловиной и короткими рукавами. Когда-то она белой, а теперь в такой грязной, местами порванной во двор к скотине и то было стыдно идти. Бросил на лавку. Сложил руки на груди. Мол, на, смотри, любуйся! Будто его облик – его заслуга, а не дарованное богами. Бесстыжий! Смотрел в глаза, но будто в душу. И что-то в этой душе отозвалось, будто звонкий колокольчик или пастушья флейта заиграла.

Любава тряхнула головой, отгоняя наваждение. Обошла парня по кругу. Не любовалась, осматривала, но не могла не признать, что хорош. Плечи широкие, бедра узкие – ладно сложен. Короткие русые волосы даже ремешком перехватывать нет нужды. Глаза что гречишный мед, только взгляд настороженный, недоверчивый.

– Али боишься меня?

– Тебя? Ты девчонка совсем. Что ты мне сделаешь? Не с такими жизнь сталкивала, и ничего, выжил.

– Что же побить себя позволил?

Любава не ждала ответа, нарочно пытала, дабы узнать, что за человек перед ней, как поведет себя. Смутится, станет оправдываться? Иван молчал. Скрытый. Слово у него, видно, на вес золота, но таким он нравился ей больше. Не любила пустобрехов.

Рукой коснулась лилового парня бока. Осторожно, не желая причинять лишнюю боль, прощупывала место ушиба. Мышцы не порваны, ребра тоже, кажется, целы. Надавила чуть сильнее. Иван тяжело выдохнул, но снова промолчал. Лишь крепче сжал зубы. Силен, ничего не скажешь.

– Дыши, – приказала ему, – медленно, глубоко.

Сама ухом прижалась к его спине. Отец учил, что по дыханию человека многое можно понять, даже узнать, лжет ли он или говорит правду.

Прислушалась. Легкие чистые, целые. Ежели ли что не так, Иван хрипел бы или, того хуже, задыхался. Но нет, здоров. Лишь сердце вызывало беспокойство: стучало слишком быстро. Парень то ли волновался, то ли хворь какая его точила изнутри, то ли на близость ведуньи так реагировал.

Любава должна была понять, что тому было причиной – смущение или болезнь какая. Протянула руку, но так и не коснулась гостя, не посмела. Улыбнулась своим мыслям. О чем только думала? Дуреха, да и только!

– Каков вердикт? – спросил Иван. – Жить буду?

– Били тебя на совесть, но до свадьбы заживет.

– А если я никогда не женюсь?

– Все равно заживет, – ответила ведунья. Не женится он, как же! Хотя, может, и не женится. Будет, как Сил, жить в свое удовольствие. – Во дворе бочка с водой, полотенце на веревке. Пойди умойся да приходи. Лечить тебя буду.

Отступила, несколько раз подняла и опустила руки, стряхивая чужие хвори. Вышла в сени, а оттуда в кладовку. Муж хранил здесь колья с металлическими наконечниками, ножи для разделки туш, веревки. После его смерти Любава все раздала, чтобы ничто не напоминало об охоте. Приспособила комнату под свои нужды.

С полки сняла небольшой глиняный горшок с заготовленной мазью. Хранилась она недолго, не больше седмицы, зато хорошо помогала от ушибов и ссадин. На первое время хватит. Любава ею не только Егора лечила, но и его товарищей по играм. Сын ни минуты не сидел на месте, будто шило какое ему мешало. Весь в отца.

Отставив горшок, занялась травами. В ладонях перетерла сушеные ромашку, календулу, арнику. Высыпала в чугунок, влила ковш холодной воды и поспешила обратно.

В избе первым делом раздула угли в печи, бросила сухой бересты и несколько поленьев. Огонь охотно принял подношение, разгорелся. Светлицу наполнил запах сосновой смолы.

Любава поставила чугунок на плиту и только сейчас вспомнила об Иване. Гость сидел там же, где она его оставила, на скамье у стола. Если бы не влажные волосы, не капли воды, что стекали на плечи, решила бы, что он и не выходил на улицу. Даже чудную свою рубаху, что липла к телу, не надел. Ни краюху хлеба, ни крынку с молоком не тронул. Зато за каждым движением хозяйки следил, будто хищный зверь. Та чувствовала его взгляд, а порой ловила, если быстро оборачивалась и смотрела через плечо.

Ей бы испугаться чужака в доме, но Любе ни с того, ни с сего стало совестно. Знала, что пожалеет о своей доброте, но и просто так бросить человека не могла. Откинула расписанную лазоревыми цветами крышку сундука. Все вещи мужа сохранила здесь, хоть и понимала, что мертвому человеку они больше не нужны. Доставала дважды в год, проветривала, а после душистыми травами перекладывала. Взяла рубашку с расшитым васильками воротом, протянула гостю.