Иван да Любава, или Кто в доме хозяин?

Глава 6

Проводила, слава всем богам! Прислонилась спиной к двери, медленно сползла на пол, да так и осталась сидеть на пороге. Уткнулась лицом в колени и заплакала. Сама не знала, от чего, но не пыталась сдержать слезы. Он не первый, не последний, что бросался злыми словами. Хорошо хоть руки не распускал. Хватало и тех, кто считал: раз не девка, вдова, ни отца, ни брата нет, значит, все можно.

Радоваться должна, сказал ей мельник, что хоть немного любви перепало. Попытался залезть под подол, за что и получил по хребту подвернувшейся под руку кочергой. С тех пор обходил ее стороной, но и ведунья осталась без муки. Приходилось ходить к соседу, брать лошадь, ездить за тридевять верст, чтобы смолоть зерно. В последний раз Сил помог, а то и без хлеба осталась бы.

Любава вздохнула, смахнула слезы. Спрятала обратно в сундук никому не нужную мужнину рубаху. Вышла во двор. Умылась теплой водой из бочки. Когда вода успокоилась, посмотрела на свое отражение и снова вздохнула. За что ей такая судьба? Родителей степняки убили, мужа потеряла. Одна-одинешенька осталась в чужом селе. Единственная радость Егорка. Если бы не сын, ушла бы куда глаза глядят. Начала жизнь сначала. Может быть, пригодилась бы где-то.

День, полный домашних хлопот, пролетел незаметно. Любава успела насыпать курам зерна, собрать свежие яйца и спрятать их в погреб в деревянный короб. Подмела в доме, вытряхнула все половики, вымыла полы. Набрала молодой крапивы, щавеля, зеленого лука и укропа для щей. Заново растопила печь. Огонь без пригляда и подпитки затух, зато отвар настоялся.

– Кому он теперь нужен? – вздохнула ведунья, но выливать не стала. Пару дней в сенях простоит, не испортится.

Мыслями вновь вернулась к утренней ссоре. Сейчас, по прошествии времени, и сама не понимала, почему вспылила. Не столько на слова Ивана обиделась, сколько себя испугалась, глупых мыслей, что без спроса лезли в голову, неуместных желаний. Ладно бы, одиночеством маялась, без любви чахла, но нет. Сил регулярно к ней захаживал, да говорили они мало. Положа руку на сердце, против воли призналась, что дело было совсем в другом. Тянуло ее к чужаку странной силой, которой она не могла дать имени.

Любава пыталась не думать о нем: ни о его руках, ни о глазах цвета меда, ни о поцелуе, что так и не случился. Старалась убедить себя в том, что все сделала верно, когда проводила его, что не станет жалеть, а сама нет-нет, да и прислушивалась: не идет ли.

Иван не появился ни в полдень, ни на закате. Уже и Егор вернулся домой. Похвастался новым синяком и тем, как они с Вадимом от гусей бегали.

– У него вот такие крылья! – Сын развел руки в стороны. – А клюв, а зубы!

– Какие у гусей зубы? – спросила Любава. Пока Егор рассказывал, успела обработать раны на коленках. – Скажи еще, что покусал тебя?

– Вот еще! – насупился Егор. – Так, пощипал малость.

– Как травку?

– Ага, будто съесть меня хотел.

– Гуси людей не едят, только растения, зерно и ягоды.

– А гуси-лебеди из сказки? Они ух какие вредные!

– То сказка. Давай мой руки и будем ужинать.

Любава покрошила пару яиц в глубокие глиняные чашки, налила щи. Нарезала хлеб и поставила на стол. Блюдечко молока поставила за печью для домового.

Егор сел на лавку, вытер ладошки о чистую рубашку, улыбнулся. Взял в левую руку деревянную ложку. Сколько ни билась ведунья, не могла переучить его: все делал с левой руки. Села напротив. Глядя на скромный ужин, подумала о том, что к нему не хватало мяса. Она-то обойдется, а ребенку нужно.

– Мама, дядю Ваню забыли позвать, – встрепенулся Егор. – Он же голодный!

– Доброе ты мое сердечко, – улыбнулась Любава, потянулась через стол, поцеловала сына в щеку. – Ушел он. Подлечился и ушел.

– Совсем? Навсегда?

– Навсегда, – ответила ведунья. – Ты ешь, пока еда не остыла.

Она и сама отламывала хлеб, даже иногда бралась за ложку, но кусок не лез в горло. Совесть, что те гуси, щипала за душу. Мысли об Иване не давали покоя. Где он? Куда подался? Места у них тихие, лихих людей нет, да и степняки далеко. Сил с дружиной исправно служил, охранял землю от врагов. А на сердце все равно неспокойно. Побитый, никому не нужный, но гордый парень ушел, даже не обернулся. Может, обиделся, что отвергла? Должно быть, так. Мужчины такого не прощают. Тот же Акакий хоть и не отказал ей прямо, но всякий раз оказывался занят, чтобы смолоть зерно в муку, да она и сама больше не просила.

Оставив сына убирать со стола и мыть посуду, Любава вышла на улицу. Рябинка, чернобокая комолая корова, лениво пощипывала траву перед домом. Заметив хозяйку, сама пошла навстречу. Даже звать не пришлось. Повод и вовсе не требовался.

– Ловко ты с ней! – похвалил Степан, осадил вороного коня. – Али слово какое знаешь, что скотина тебя слушается?

– Всякое живое существо добро чувствует, – ответила Любава. – Спасибо, что пригнал.

– Не за что! Не забудь: через три дня тебе пасти стадо. Справишься?

– Бывало по-другому?

– Смотри, а то помощника могу тебе найти.

Ведунья покачала головой. Махнула на прощанье рукой и подтолкнула Рябинку. Вслед за ней вошла во двор. Набрала воды из колодца, вылила в корыто. Смешала теплую с холодной, чтобы, не дай боги, ее кормилица не простудилась. Пока та пила, насыпала в кормушку немного зерна, принесла ведро. Загнала корову в стойло. Тщательно растерла в руках кусочек сливочного масла, села на низкую деревянную скамейку, принялась доить.

– Как снег бел, так и молоко твое бело, – приговаривала ведунья, – как земля после дождя, так и сметана жирна, как луговой мед сладок, так и масло твое.

Закончив, чистой тряпицей вытерла вымя, почесала корове лоб и голову там, куда животное не могло дотянуться. Подхватила тяжелое ведро, заперла дверь со словами:

– Дедушка домовой, день и ночь Рябинку охраняй, сглазить ее не давай.

Домашний дух, конечно, не отозвался, зато появился Ворчун. Большой черный кот принялся ходить кругами подле хозяйки, терся об ноги, выпрашивая еду.