Из чего сделаны духи

Из чего сделаны духи

Солнце над Льорет-де-Мар палило так, будто лично нанялось выжигать мозги туристам. Конец августа, духота под сорок, а с моря тянет тёплой солью и запахом прокисших водорослей. Городок облеплен отелями и ларьками с магнитиками, но нам плевать — мы тут не за пляжем. Мы тут за славой.

Мы — это команда «Рон и Парни». Звучит тупо? Да. Но я, Рональд Мартен, шестнадцать лет от роду, однажды решил, что именно так нас запомнят. И, кажется, я оказался прав. Двести тысяч подписчиков на YouTube и ещё полста на TikTok — это вам не хухры-мухры для пацанов, которые год назад снимали распаковку чипсов.

Наш «офис» этим утром — съёмная квартира на четвёртом этаже без лифта. Вентилятор вертится, но толку от него ноль, только воздух гоняет от одной липкой стены к другой. Я сижу на полу, скрестив ноги, и пялюсь в ноутбук. Передо мной открыт Google Документ с гордым названием: «Сценарий ЛУЧШЕГО видео».

— Слушайте, — говорю я, почёсывая нос, — нам нужно что-то такое… ну чтоб челюсть отвисла. Чтоб эти уроды с «МидНайт Хоррор» обзавидовались и сдохли.

Мэтт валяется на диване, задрав ноги на спинку. Голова свисает вниз, волосы почти достают до пола. Он единственный из нас, кто реально похож на испанца — тёмные кудри, смуглая кожа, вечная щетина, хотя ему, как и мне, шестнадцать. Он лениво кидает в потолок теннисный мяч и ловит его одной рукой. Бух. Бух. Бух.

— «МидНайт Хоррор» — клоуны, — цедит он. — У них бабла до фига, а скримеры как из две тысячи десятого. Ты серьёзно хочешь с ними равняться?

— Я хочу их переплюнуть, — поправляю я. — А для этого надо придумать что-то, во что зритель ПОВЕРИТ. Не тупой скример. Не дешёвую маску с AliExpress за три евро. А легенду.

Бэрри громко хрустит чипсами за моей спиной. Он весит килограмм сто и когда он ест, кажется, что работает маленькая дробилка. Крошки летят мне на плечо, но мне лень их смахивать.

— Легенду? — переспрашивает он с набитым ртом. — Типа, как бабка моя рассказывала, что если в полночь не выключить телевизор, из него вылезет рука?

— Типа того, но менее тупо, — я разворачиваюсь к нему. — И без бабки.

Карл отрывается от телефона. Он сидит в углу на дешёвом пластиковом стуле, который под ним жалобно скрипит. Карл — наш оператор и технический гений. Ну, как гений… он умеет монтировать так, что дрожащая съёмка с телефона выглядит почти как арт-хаус. У него вечно спутанные русые волосы, очки в тонкой оправе и странная привычка носить толстовку даже в жару. Сейчас толстовка, правда, расстёгнута, и видно футболку с логотипом «Death Stranding», которую он не снимал уже, кажется, дня четыре.

— Мы снимаем в заброшке, — говорит Карл тихо, но все замолкают. Он редко говорит, но когда говорит — всегда по делу. — Если мы тупо туда придём и начнём орать «О БОЖЕ, ТУТ ПРИЗРАК», это будет выглядеть дёшево. Надо, чтобы зритель сам себя напугал. Ещё до того, как включит видео. Понимаете?

— Понимаем, — киваю я. — Продолжай.

— Мы придумываем историю. Настоящую, детальную. Трагическую. И сливаем её в сеть ЗА НЕДЕЛЮ до выхода ролика. Типа, слухи. Легенда о заброшке. На форумах, в локальных чатах, в комментах под другими видео. Зритель уже будет знать, ЧТО там обитает. Он будет ждать. И когда мы зайдём внутрь — напряжение будет дикое. А мы его ещё подогреем маленькими подставами. Шорохи. Тени. Ничего сложного, всё на монтаже и простом реквизите.

Мэтт перестаёт кидать мяч и садится ровно.

— А че за история? Просто «там кто-то умер»? Этого мало. Скучно.

Я откидываюсь назад и упираюсь ладонями в пол.

— Слушайте сюда, — говорю я и делаю паузу, чтобы все точно настроились. — Давным-давно, в этом самом городе, жила маленькая девочка. Шелли.

— Шелли? — хмыкает Бэрри. — Как ту громилу из «Южного Парка»?

— Заткнись. Ей было шесть лет. Красивая, с длинными каштановыми кудряшками. Но жизнь у неё была — полное дерьмо. Родители ей вечно врали. «Мы поедем в парк». Не поехали. «Мы купим тебе велосипед». Не купили. «Мама больше не будет пить». Будет, ещё и добавит. Она росла в мире, где каждое слово было фальшивкой. И однажды, в шесть лет, она поверила в одну вещь. Последнюю вещь. Кто-то сказал ей — может, старший брат, может, соседский мальчишка — что если долго-долго сидеть в холодильнике, можно научиться управлять снегом.

Тишина. Даже Бэрри перестал жевать.

— И она залезла, — продолжаю я. — Закрыла дверцу. И сидела. Ждала снега. А дверца изнутри не открывалась. Холодильник был старый. И теперь она там. Навсегда. А знаете, что она теперь ненавидит больше всего на свете? Больше холода, больше того, что с ней случилось?

Я обвожу их взглядом.

— Ложь. Она ненавидит ложь. Потому что её вся короткая жизнь состояла из одной сплошной лжи.

Молчание длится секунд пять. Потом Мэтт медленно кивает.

— Это шикарно.

— Да, блин! — взрывается Бэрри. — Это просто адски круто! Маленькая мёртвая девочка, которая мстит врунам! Трагедия! Глубинный смысл! Комментаторы с ума сойдут!

— Это… это правда можно подать, — оживляется Карл, и я вижу, как его глаза начинают бегать. Он уже монтирует в голове. — Мы можем снять предысторию. Отдельный ролик-тизер. В стиле документалки. Размытые фото, плёнка, голос за кадром. До основного ролика.

— Именно! — я хлопаю ладонью по полу и поднимаюсь на ноги. — Мы создаём миф. А потом идём в заброшку и «находим» её. Ну, то есть, делаем вид, что находим. Шорохи в темноте. Скрипы. Внезапный холод из ниоткуда. Мы ставим мини-кондиционер или баллончики со сжатым воздухом для эффекта пара изо рта. Натягиваем леску, чтобы двигался какой-нибудь стул или хлопала дверь. В нужный момент кто-то из нас издаёт крик, камера трясётся, мы убегаем — и всё, миллион просмотров.

— А концовка? — спрашивает Мэтт. — Мы просто убежим? Слабо.

— Нет, — я качаю головой. — Концовка: мы видим её. Силой монтажа и света. На секунду. В финале, когда темнота почти полная, и камера Карла шарит фонариком, — я делаю жест рукой, будто держу камеру, — она появляется. Силуэт. Маленькая фигурка. Фонарь гаснет. Конец.