Из деревни с любовью, или История одной попаданки

Глава 8. Сердце, шерсть и тайна

Я проснулась не от шума, а от тишины. За крошечным оконцем был серовато-голубой свет зимнего утра. Он мягко скользил по стенам, выцарапанным временем, и цеплялся за каждую щель между каменной кладкой стен.

Это было уже третье утро здесь, в этом странном, чужом мире. И в третий раз я просыпалась с одной и той же надеждой, что открою глаза и увижу потолок бабушкиной комнаты, её вязанные коврики и запах корицы с кухни. Но каждый раз вместо этого была узкая кровать с жёстким матрасом, потолок, затянутый паутиной трещин, и тишина, прерываемая лишь пощёлкиванием дров за стенкой.

Я ещё немного полежала, сжимая пальцами шероховатую ткань покрывала.

Потом, сделав над собой усилие, я села. Пальцы ног нащупали холодные доски пола. Тело неохотно приняло вертикальное положение, словно само не верило, что придётся снова начинать день не дома. Но сердце, как бы странно это ни звучало, билось уже с новой надеждой.

Я вспомнила.

На стуле, аккуратно сложенное с вечера, лежало детское одеяльце. Моё первое настоящее дело в этом мире. Тонкое, с мелким узором из веточек. Вязала я его с упрямством, от которого ломили пальцы, и с такой верой, что даже Агата в какой-то момент перестала отпускать колкости.

Сегодня я смогу его отдать Софе и её малышу.

И, может быть, тогда моя молитва будет услышана. Я не знала, как это работает здесь, у этих деревенских богов, но что-то внутри подсказывало: дело — это должно быть даже сильнее слов.

Я натянула на себя уже ненавистные шерстяные чулки, тёплую тяжёлую юбку, перекинула на плечи шаль, пахнущую дымом печи и хлебом, и тихо приоткрыла дверь.

В большой комнате, где пахло сушёными травами, Агата уже хлопотала у печи, её спина чуть согнута, а движения быстры и уверены. На ней был тот же фартук, что вчера, только завязанный по-новому. Что-то булькало в котелке и пахло сладковато.

Она обернулась.

— А вот и наша чужачка, — проворчала почти беззлобно. — Спала крепко?

— Да, — кивнула я, улыбнувшись. — Скажи, пожалуйста, а где живёт Софа. Я хочу поскорее отнести ей подарок.

Агата вытерла о передник руки, посмотрела на одеяльце, что тихо лежало на стуле возле окна, затем снова вытерла руки и только после этого взяла его. Она медленно провела по нему натруженной ладонью и осторожным движением расстелила на столе.

Но не успела ничего сказать, как лицо её вдруг как-то странно посерело. Руки, державшие одеяльце, чуть дрогнули. Оно съехало на край стола. Я успела подумать, что ей стало скучно или, может, она что-то вспомнила, но затем она согнулась.

— Агата? — позвала я.

Она прижала ладонь к груди резким, почти злым движением, будто сердце вдруг стало горячим угольком. Губы её разом стали белее, чем пряжа в моём мешке.

Она не упала, просто присела на край лавки. Одеяльце соскользнуло на пол. Я смотрела на крохотное одеяльце на старом деревенском полу и женщину, прячущую боль в уголке губ, чтобы не испугать меня.

Опомнившись, я бросилась к ней.

— Агата! Что с тобой?

— Тихо, тихо, девочка, — прошептала она, когда я схватила её за плечи. Агата медленно подняла голову, и я увидела, как её лицо вновь наливается красками. Её губы дрогнули в попытке улыбки. — Это не впервой. Не суетись ты так.

Я опустилась на колени рядом, сердце колотилось, словно пугливая птица в клетке.

— У тебя же сердце… ты едва не упала…

— Ах, ну, это теперь у нас всех так, — она отмахнулась вяло, как от назойливой мухи, и, пересилив себя, выпрямилась. — В деревне, что ни день, кто с головной болью, кто с лихорадкой, кто с этим вот, — кивнула в сторону груди. — Так что не пугайся. Просто старое оно, сердце моё. Прихватывает, да в себя приходит.

Она тяжело дышала, но в глазах уже плескалась та самая упрямая ясность, которой она глядела утром на выстиранные простыни и недовязанные рукавицы. Склонилась и подняла с пола одеяльце, так аккуратно, бережно, будто извинялась перед ним.

— Алиса, милая, ты ж не плачь. Всё хорошо. У нас тут кто живёт, тот и болеет.

— Так что не уедешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, почти шёпотом, будто громкие слова могли снова вернуть только что утихший приступ.

Агата криво усмехнулась, удобнее уселась на скамью, придерживая ладонью бок.

— А куда мне? — переспросила, будто сама себе.

— У тебя же дочка в городе? К ней, — предложила я неуверенно.

Агата молчала с полуминуты. Потом покачала головой, будто отвечала на невидимые уговоры.

— Так их самих-то полный дом, — она махнула рукой. — Куда мне ещё. Там каждый угол на счету. Да и… — она опустила глаза, — я у них буду гостья, а не хозяйка. А я не умею быть гостьей, понимаешь?

Я кивнула. Понимала слишком хорошо.

— Нет, — продолжила она, разглядывая пламя в печке. — Я своё тут отживу. Тут всё — мои стены, мои подушки, мои утренние сквозняки. Даже если сердце шалит, лучше уж оно тут шалит, под вязаным одеялом и среди своих чашек.

Агата снова перевела взгляд на разложенное на коленях одеяльце. Её пальцы бережно поглаживали край, будто боялись смять узор.

— Я такую красоту в жизни не видела, — прошептала она мечтательно. — Алиса, а ты научишь меня этому узору? Я у Софы шерсти прикупила, хочу подарок дочке связать. Она у меня тоже на сносях. Первенца ждёт. Как было бы хорошо и её малышу такое сотворить…

Я чуть заметно улыбнулась, но в груди сжалось.

— Хочешь, я сама ей свяжу? — предложила я тихо, стараясь, чтобы голос не выдал той щемящей жалости, что закралась под рёбра.

Агата вскинула голову и с неожиданным упрямством покачала ею:

— Нет. Ты научи. Я сама. Своими руками хочу. Чтобы нитка от сердца, не от чужой доброты.

Я подошла ближе, встала рядом, осторожно коснулась её натруженных рук.

— Конечно, научу. И одеяльце свяжешь, и пинетки, и чепчик, и всё, что захочешь.

Но внутри у меня всё перевернулось. Было что-то в голосе Агаты не про надежду, а про прощание. Словно она торопилась успеть, а вязание — это последнее письмо, которое она спешит отправить в жизни, прежде чем уйти.