Из грязи в князи. Принцесса по контракту

Глава 1

Королевский дворец. За два часа до полуночи.

Нянька Агата уже тридцать лет служила королевской семье. Она вынянчила самого короля, когда тот был ещё крикливым младенцем, потом его сестру, а теперь вот дождалась и маленькую принцессу. Агата знала о дворце всё: какие половицы скрипят громче других, в каком углу кухни лучше всего прячут пирожки, и что звёзды этой осенью горят особенно ярко — к переменам.

— К добру ли? — пробормотала она, выглядывая в окно детской.

Луна висела над башнями огромная, жёлтая, как спелая тыква. Её свет заливал детскую серебром, отражался в хрустальных подвесках люстры и путался в кружевных занавесках.

За её спиной в колыбели заворочалась принцесса. Агата тут же обернулась, забыв о звёздах.

— Тсс, маленькая, — прошептала она, поправляя одеяльце. — Спи, моя хорошая.

Девочка смотрела на неё сонными глазами — огромными, синими, как васильки. На левом плече, выглядывавшем из-под кружевной рубашечки, розовело родимое пятно в виде лилии. Агата перекрестилась, глядя на него. Божья отметина, знак древнего рода. Говорили, что все короли этого дома рождались с таким знаком и что он приносит удачу.

— Удача нам не помешает, — вздохнула женщина, укладывая девочку поудобнее.

Сегодняшний день выдался тяжёлым. Утром приезжали послы из соседнего королевства, и весь дворец стоял на ушах. Король принимал гостей в тронном зале, королева мучилась мигренью, а маленькую принцессу таскали на смотрины три раза. Бедный ребёнок устал так, что заснул прямо во время обеда, уткнувшись носом в кашу.

— Спи, рыбонька, — пропела Агата тихонько колыбельную, ту самую, что пела ещё королю. — Баю-баюшки-баю...

Девочка зевнула, смешно сморщив носик, и закрыла глаза. Её маленький кулачок разжался, выпуская край одеяла, и безвольно упал на подушку.

Агата посидела рядом ещё немного, глядя, как вздымается и опускается детская грудка. Потом поднялась, тяжело опираясь на поясницу, и доковыляла до своего кресла у камина. Ноги гудели после целого дня на ногах. Хорошо бы сейчас горячего чаю с мятой, но будить служанок среди ночи не хотелось.

Дрова в камине весело потрескивали, выплёвывая искры в чёрное жерло трубы. Агата подложила ещё одно полено, прикрыла глаза... И сама не заметила, как провалилась в сон.

Ей снился странный сон. Будто она снова молодая, бежит по зелёному лугу за своим женихом, а тот оборачивается и машет ей рукой. Но чем ближе она подбегает, тем темнее становится небо, тем сильнее ветер, и жених вдруг превращается в чёрную тень, которая тянет к ней руки...

Агата вздрогнула во сне и плотнее закуталась в шаль. Ей стало холодно. Очень холодно, хотя камин всё ещё горел.

Тьма в углу детской сгустилась настолько, что стала почти осязаемой. Она не вползала — она просто проявлялась, вытекая из щелей между камнями, из теней от мебели, из самой ночи за окном.

Человек в чёрном плаще с капюшоном стоял неподвижно, словно статуя, и смотрел на спящую няньку. Он ждал ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться: женщина видит десятый сон и не проснётся.

Тогда он двинулся к колыбели.

Он не касался пола. Точнее, касался, но его шаги были тише падения пылинок. Тьма послушно расступалась перед ним и смыкалась за спиной, не оставляя следов. Он был тенью среди теней, кошмаром, принявшим человеческое обличье.

Колыбель. Кружева. Маленький свёрток, в котором спало будущее королевства.

Человек наклонился, и лунный свет на мгновение выхватил из-под капюшона жёсткую линию челюсти и тонкие, бескровные губы. Глаза его блеснули — жёлтые, волчьи, нечеловеческие.

— Здравствуй, маленькая королева, — прошептал он голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Давно мы тебя ждали.

Пальцы в чёрных перчатках, расшитых серебряными нитями (потускневшими, старыми, словно их носили уже много лет), сомкнулись над ребёнком.

Девочка во сне нахмурилась. Она почувствовала холод — не тот, что приходит с морозного воздуха, а другой, пронизывающий до костей, высасывающий тепло. Её губки дрогнули, она собиралась заплакать.

Но человек шевельнул пальцами, и тьма окутала ребёнка плотным коконом. Звук умер, не успев родиться. Запахи исчезли. Осталась только тишина — ватная, глухая, мёртвая.

Человек поднял принцессу на руки. Она была лёгкой, почти невесомой. Он спрятал её под плащ, прижимая к груди, и та — крошечный свёрток — даже не шелохнулась, загипнотизированная тёмной магией.

Путь обратно занял ещё меньше времени. Тень, породившая его, уже ждала, готовая поглотить и спрятать.

На пороге, у самого выхода в коридор, человек обернулся.

Нянька спала в кресле. Камин догорал, роняя красные угли. В детской было тихо и пусто. И только одеяльце, сбитое в спешке, свешивалось из колыбели до самого пола, покачиваясь на сквозняке, которого никто не замечал.

Человек улыбнулся — одними уголками губ — и растворился во тьме коридора.

Когда утром кормилица вбежала в детскую с бутылочкой тёплого молока, она увидела только пустую колыбель и спящую няньку. Агата всё ещё видела свой странный сон про жениха и тень, и улыбалась во сне, не зная, что её жизнь только что разделилась на «до» и «после».

Кормилица замерла на пороге. Бутылочка выскользнула из онемевших пальцев и разбилась о каменный пол с оглушительным в этой тишине звоном.

— А-а-а-а! — закричала она так, что проснулась Агата, а через минуту — всё королевское крыло. — Принцесса! Принцесса пропала!

Крик ужаса разорвал утреннюю тишину дворца, заметался под сводами, влетел в покои короля и королевы, разбудил стражу, всполошил слуг.

Агата смотрела на пустую колыбель и не могла пошевелиться. Её руки, вынянчившие двух королей и принцессу, безвольно лежали на коленях. Она знала: её казнят. Но сейчас ей было всё равно. Потому что в груди, там, где должно быть сердце, зияла пустота, такая же холодная и чёрная, как та тьма, что приходила ночью.