Из праха во прах

Рассказ двадцать шестой. В гостях у подруги

Оттепель после суровой вьюги была не кстати. Ксарос глядел в окно, за которым со звоном веселой капели раскисали дороги и собиралась наледь, и думал о том, что год выдался странным. События так и пестрили в голове трактирщика, а все началось с гостя и памятного дождливого вечера. Теперь без рассказчика этот зал уже немыслим, как без старой бочки, в которой бродит эль, или без очага. Все вокруг придавало сил, казалось родным и до того уютным, что трактирщик впервые за всю жизнь взгрустнул о дяде.

Пусть его старик и был крепок на слово и руку, скор на расправу и большую часть времени пьян, но были времена, когда он задорно сверкал черными глазами, подмигивая красивым путницам, смеялся вопросам племянника, крутился в этой маленько таверне и был эпицентром всеобщего внимания. Ему бы понравилось здесь сейчас. Все так, как он мечтал.

Тяжело вздохнув, Ксарос принялся заваривать травы. Многие разболеются после этой промозглой оттепели, а значит придут вечером лечится. Из кухни, где вертелась нанятая мужчиной юркая дородная женщина, тянуло густой похлебкой на жирном мясе и томлеными овощами, травы щекотали нос пряностью, а мед так и просился на язык, чтобы забить сладостью голод, невольно накатывающий от запахов.

Время текло неспешно, казалось бы, но ранние зимние сумерки пали резко, словно солнце свалилось с неба, поскользнувшись на талых лужах. Чертыхаясь и охая начали стекаться завсегдатаи. Трактирщик крикнул пару помощников и отправил молодцов рубить лед у крыльца и посыпать дорожки золой, чтобы добрый люд не переломал себе кости. Зал потихоньку заполнялся людьми с хлюпающими носами, чихающими и кашляющими, кто-то растирал прихваченые вечерним морозцем уши, кто-то грел пальцы о кружку с горячим настоем.

Обождав, пока народ устроится удобно, Ксарос оставил вместо себя бойкую девчушку, а сам ушел на кухню, чтобы разогреть чан с горячим ромом и пряностями. Он колдовал над питьем, как настоящий шаман, что-то бормоча и напевая себе под нос, алые языки пламени, пробивающиеся из печи, делали его красноватую кожу багровой. Кухарка забралась всем своим рыхлым, как тесто, телом на табурет, поджала ноги и жалобно кому-то молилась, думая, что ее наниматель обратился настоящим исчадием Бездны, выползшим из сказок и древних преданий.

Трактирщик снял горячий чан с печи голыми руками. Кухарка охнула и шмякнулась с табурета, укатившись испуганным ежом куда-то в дальний угол кухни.

В большой зал сначала влетел острый аромат крепкого рома, потом к нему добавились пряные нотки трав, а после и фруктов. Все разом потянули носами, многие расчихались, но от этого только радостнее светились глаза. Это питье давали даже заболевшей ребятне, а уж взрослым оно лечило не только тело, но и душу.

Размешав большим половником в последний раз золотистый напиток, трактирщик зачерпнул меру и налил в первый же протянутый стакан, который держал Фэллхейр. Стакан пошел в круговую, задержавшись у кого-то в руках, а гость передал новую тару. И так пока последняя чарка не оказалась в руках у рассказчика.

— Добрый напиток варишь, хозяин. — после большого глотка сказал гость и уселся на свое любимое место. — Пришло время досказать то, что недосказано и рассказать новое.

Лекс отпустил Шиалинга, надеясь на то, что в будущем народ Бездны еще придет на помощь народу под лунами. Задание от Императрицы было получено, обсуждать его не было смысла. В Месте Снов чистильщик уже бывал, но идти этим путем он совсем не хотел снова. Потому он решил обратиться к своему другу и учителю. Уж кому, как не бывшей Тени знать о жизни и смерти? Так что Лекс направил свои стопы к знакомой избушке, надеясь, что старик не держит обиду.

Сумерки уже поглотили окрестности дворца, накрыли поле нежной голубоватой дымкой, сгладили изрытую после тренировок землю, сколы на манекенах. В полутьме казалось, что небольшое пространство усеяно задумавшимися усталыми воинами, которые заснули, изнуренные трудами, стоя. В разрастающемся сиянии первой луны все вокруг казалось сказочным, как пелось в легендах. Чистильщик припомнил древние песни, что пела мать по торжественным дням своим сильным, как горный ветер, голосом.

Чаще всего эти песни были легендами о древних днях, о первой Императрице, Отце Драконе или о грядущем покое, который придет ко всем темным эльфам. Иногда она затягивала великолепную балладу, ей подпевал отец. Они рассказывали сильными голосами о рассветном крае, Мил-Ал-Нуэт, в который они верили всей душой. Вера эта передалась мальчишкам и оба брата мечтали хотя бы во сне увидеть прекрасную землю края великой надежды.

Чистильщик улыбнулся своим мыслям, вспомнив, как Ольтео проснулся, глядя в потолок широко распахнутыми глазами, из которых текли слезы. "Отец звал меня в Мил-Ал-Нуэт, он звал служить ему!" — сказал старший Дижастас. С того дня судьба его была определенна. Знала ли мать, что ее песни приведут к такому исходу? И песни ли виноваты? Вдруг это все — лишь Судьба, сотканная от начала до конца?

— Ты куда прешь, как на слепом ящере?! — Пак не менялся. Лекс вздрогнул, выныривая из своих мыслей и понял, что едва не наступил на учителя, который присел рядом с крыльцом.

— Задумался. А ты чего сидишь болотной кочкой в такой темноте? — не остался в долгу ученик, присаживаясь рядом в траву.

— Языкастый ты больно стал, видимо, яд змеелюда не весь из тебя вышел, — фыркнул полурослик, запрокинул лицо к небу и некоторое время молчал. — Я думал, Терновник, думал. Все пути кончаются в одной точке, мы все туда придем, а оттуда каждый отправится куда-то еще. Только вот сами пути...

— Нам кажется, что есть выбор, а его и нет? — озвучил свою мысль Лекс.

— Ага, — тоскливо вздохнул Пак, откинулся на траву и растянулся, настроившись на какой-то незнакомый чистильщику лад, — вот даже на мою жизнь поглядеть. Я сколько не вертел и так и эдак весь мой путь, а он не маленький, поверь, ох какой не маленький, сколько я не думал, так выходило все едино — основные вехи бы не изменились. Не с одной стороны, так с другой бы случилось то, что случилось.