Из ребра змеи

Глава I. Кто стоит по левую руку Бога.

»…И явится Женщина, подобная мраку, в чёрном золоте.

И не узнает человек, любит ли он её или боится,

ибо душа её не соткана из времени».

— из апокрифов алхимика Александра Хельвигиуса, 1582

Он не любил свечей. Не любил, как пламя дрожит — предательски, как будто знает что-то. И не любил, как тени под стенами тянутся, сливаются в нечеловеческие очертания. Уж лучше бы темнота была полной — честной, как смерть.

Но они настаивали. Они, его верные, его тени, его Вальпургиевы рыцари. Им нужны были свечи — чтобы видеть, чтобы чувствовать хоть что-то знакомое. Им нужна была иллюзия.

Он позволил.

Пусть будет свет.

И свечи были зажжены — тринадцать, по числу их собрания, и ещё одна — четырнадцатая, высокая, чёрная, поставленная у трона. Четырнадцатая — для той, чьё присутствие никто не решался обсуждать вслух. Даже Беллатрикс, даже Люциус, даже Макнейр — все, кто в своё время позволял себе шепот за спиной Тёмного Лорда, теперь не осмеливались даже моргнуть, когда она входила.

Лорелея.

Имя её не было объявлено. Оно просто возникло в головах, будто зашептала сама магия, и никто не посмел в нем усомниться. Она вошла в круг первый раз два месяца назад. С тех пор все вечера у трона были с ней.

Она никогда не говорила первой. Не ела. Не сидела. Не менялась в лице. Но каждый, кто видел её, ощущал внутри себя щёлкающее, ледяное, старое — будто древнее эхо падения. Что-то в ней было такое, что не рождалось в лоне женщины.

Она была из чего-то другого.

Из идеи, может быть. Из ошибки.

В этот вечер она вошла последней.

Как всегда — тишина. Как всегда — колебание свечи, будто она прошла сквозь огонь и огонь признал её своей сестрой.

Как всегда — Люциус отступил. Беллатрикс склонила голову. Рабастан судорожно сглотнул. А он, Том Реддл, который уже не был Томом, а был Лордом Волан-де-Мортом, вскинул взгляд — и впервые за неделю чуть заметно подался вперёд. Он ненавидел это движение. Оно было непроизвольным.

Она стояла. Прямая. Всё в чёрном — длинное платье без единой застёжки, как будто ткань облекала не тело, а мысль. Волосы — тяжёлые, цвета смолы. Глаза — не были глазами. Тьма. Но тьма не злобы, а нечто глубже. Отсутствие. Абсолют.

— Мы готовы, — наконец выдохнул Люциус.

Она не ответила.

Она посмотрела на Волан-де-Морта.

Он не отвёл взгляда.

Он никогда не отводил.

Он не боялся её. Нет. Он был выше страха. Он был господином страха. Но что-то в ней было…

Он однажды пытался назвать это. Он сидел в тишине, один, и пытался дать определение: что именно не даёт ему покоя, когда она рядом. И понял. Это — ошибка.

Она была его ошибкой.

А он — не совершал ошибок.

— Сегодня решается судьба Министерства, — сказал он вслух, уже не глядя ни на кого, кроме неё. — Министер мёртв. Его слуги дрожат, как крысы. Останется один удар. Ты будешь с нами?

Она не ответила.

Беллатрикс изогнула губы в ядовитую улыбку:

— Она никогда не говорит. Зачем он спрашивает её, как женщину?

— Замолчи, — произнёс Рудольфус.

— Это не женщина, — сипло сказал Макнейр. — Это…

Но он не договорил. Потому что она посмотрела на него. Просто перевела взгляд — и Макнейр замолк. Рот его ещё оставался приоткрытым, но звук оборвался, как будто кто-то взял горло в ледяную руку.

— Да, — тихо сказала она. Это было впервые. Впервые — её голос.

Он был как удар по пустому колоколу. Глухой. Без тембра. Без интонации. Но Волан-де-Морт замер.

Он не ждал. Не знал, что она заговорит.

Никто не знал.

Слова её повисли в воздухе, как приговор, и одновременно — как спасение. Они будто не принадлежали ни ей, ни этому миру. Сказанные — и сразу ставшие чем-то большим, чем звуки. Как заклятие, как древняя печать, внезапно сорванная с гробницы.

«Да».

И всё изменилось.

Казалось бы, ничего не произошло — ни света, ни движения, ни вспышки магии. Но все тринадцать Пожирателей ощутили, как под ногами незримо дрогнула земля. Лишь на мгновение. Как если бы само пространство, сама ткань времени, на секунду приостановилась — и затем продолжила своё движение в ином направлении.

В сторону, в которую указала она.

Волан-де-Морт медленно выдохнул. В нём бушевала буря. Он не позволял себе чувств — но сейчас, в ней, было нечто, что вызывало чувства помимо его воли. Он хотел бы уничтожить это. Он хотел бы сокрушить её — как сокрушал всех, кто слишком долго смотрел ему в глаза.

Но с ней — было иначе.

Она смотрела — и не отводила взгляд.

Она смотрела — как будто знала его.

И как будто он… был уже ею прощён.

— Тогда — действуем, — выговорил он наконец.

Люциус чуть кивнул. Он понимал: сейчас — время отдавать приказы. И всё же не мог отвести взгляда от Лорелеи. Как будто она окутывала собой весь зал — тенью, мягкой, всепоглощающей, такой, что под ней не оставалось места для воли.

— Ты, Долохов, поведёшь ударную тройку. Мы нанесём его в полночь. Эйвери, ты отвлечёшь внимание в Святом Мунго. Люциус, тебе — внутренняя стена. Ты знаешь, где ключ. Белла и Рабастан — с ним, — сказал Волан-де-Морт. — Остальные — ждут моего сигнала. Я сам дам знак, когда всё будет готово.

— И она? — не выдержал Яксли. Его голос был осторожен, но в нём таилась настоящая тревога. — Что будет делать она?

Вопрос повис.

Беллатрикс чуть хихикнула. Напряжённо, будто нервный тик.