Из ребра змеи

Глава IV. Из праха.

«Et creavit illam in similitudinem suam — и создал Он её по образу Своему.Но если образ Его был пуст, то чем она наполнилась?»

— Corpus Eve, гл. XIX, De Forma et Anima

Прах был везде.

Он ложился на полки в задней комнате лавки, проникал в складки мантии, оседал в складках мозга.

Он был в его снах — как песок, сыпавшийся в глаза.

И был в нём самом.

Том не ощущал себя живым.

Последние недели прошли, как одна длинная ночь: под потолками сводчатого подвала, при тусклом свете ламп, среди книг, на которые не падал свет человеческого взгляда уже сотни лет.

Он ел редко — хлеб, сыр, холодное вино. Спал в кресле.

Но мысли его не гасли.

Он не работал.

Он творил.

«Женщина сотворена не для жизни, а для цели.

Её цель — быть сосудом.

Не для дитя. Не для духа.

Для воли.»

— Corpus Eve, гл. II, De Intentione

Он крал.

Сначала — книги. Из подвалов магазина «Горбин и Бёрк», куда имел доступ. Потом — амулеты, сосуды, мелкие реликвии, которые хоронились в Горбин и Бёрк как никому не нужный мусор: бронзовые руки, мумии детей, глазные яблоки в пузырьках.

Позже — кровь.

Он подмешивал зелье снотворного в чай, приносил чашу, просил «немного для ритуала». Старые ведьмы смеялись, соглашались. Молодые — смотрели с тревогой, но подчинялись.

Он забирал кровь и шёл домой.

На Косой аллее была комната без окон, которую он снял под другим именем.

В ней — каменный алтарь, грязный пол, шкаф, полный разрозненных костей.

Он стоял у этого алтаря — голодный, страшный, одинокий, как смерть. И шептал слова, которых не было в официальной магии.

Там, где начиналось тело, начиналось мясо.

Он выбирал его — как скульптор: бедро одной женщины, грудь другой, руки третьей.

Но всё это было мёртвым.

Ему нужна была искра.

Он искал её в книгах.

В трактате Corpus Eve сказано:

«Ни одна женщина не оживёт без Искры.

И если ты вложишь в неё душу — она тебя предаст.

Но если вложишь Волю — она будет твоя,

до конца времен. И после.»

Он читал эти строки ночью и чувствовал, как дыхание его меняется.

Становится тише. Глубже.

Как будто — не его.

Вечер. Лавка. Закрытие.

Бёрк запер двери, как всегда — строго в одиннадцать.

— Останешься допоздна? — спросил он, не глядя.

Том кивнул.

Снова.

Снова был внизу — в пыльных подвалах, где стояли сундуки с проклятыми куклами и разложившимися дневниками сумасшедших некромантов.

Там, среди гнили, он нашёл маленький ящик, на крышке которого было выгравировано:

Vita ex cineribus — Жизнь из праха.

Он открыл его.

Внутри — засушенные глаза. Не человеческие.

И свиток.

На свитке — инструкция.

Как связать части тела так, чтобы они отозвались.

Как вплести в плоть не душу, а тень желания.

Как вложить в сердце не чувства, а команду.

Он читал — и сердце билось.

«Власть над чувствами — выше власти над разумом.

Ибо чувства — это Бог в человеке.

А если ты подчинил их себе — ты выше Бога.»

— Corpus Eve, гл. XXII, De Ultima Ratio

В ту ночь он работал долго.

Он очистил кости, сшивал ткани, вплетал волосы в восковую маску.

Ставил на грудь сосуд с серой.

На лоб — знак из старой религии.

Он говорил с ней.

Она не отвечала.

Пока — нет.

Но он знал: ещё немного.

Ещё чуть-чуть.

Он найдёт Искру.

И тогда…

Тогда всё станет возможным.

***

Он стоял у окна, когда она пришла.

Шаги её были тихими, как у ведьмы. Не крадущимися, а — торжественно-неземными.

Он узнал бы их даже сквозь грохот войны.

— Том, — сказала Вальбурга. — Я надеялась, ты всё-таки передумаешь.

Он не обернулся сразу.

Он пил вино, холодное, тёмное, пахнущее железом, — и чувствовал, как в нём внутри шевелится то, что уже не было человеком.

Когда он повернулся, глаза их встретились.

Вальбурга Блэк.

Дочь дома Блэк.

Лицо, будто выточенное из старого мрамора.

Губы — тонкие, как рана. Волосы — как траурная вуаль.

На ней было чёрное платье из тяжёлой материи, закрытое до самого горла, и в нём она напоминала невесту мертвеца — но не ту, что плачет, а ту, что смеётся, стоя над могилой.

В её красоте было что-то опасное, неумолимое — как в безжалостных женских портретах XVI века, где на фоне багряных штор стояли женщины с лицами, похожими на алебастровую смерть.

Она была красива не ради желания, а ради страха.

— Я пришла, — сказала она. — Что ты хочешь от меня? Говори быстро.

Том налил вина и подал ей кубок.

Она не взяла.

— У тебя был долг, — тихо напомнил он. — За амулет, который спас тебе жизнь. За проклятие, которое я снял. За имя, которое я вычеркнул из той книги.

— Ты не ради долга зовёшь меня. Ты хочешь испробовать на мне что-то, что не смеешь на других.

Она усмехнулась.

— Только поэтому я пришла. Мне интересно.