Из тьмы

Глава третья. Призраки (ч.1)

1

На утро он уже стоял возле здания терапевтического отделения. И как дурачок, с глупой улыбкой на лице, здоровался с каждым, кто входил, или выходил оттуда. С некоторыми случалось по два раза, от чего он ловил на себе удивленные, иногда недовольные взгляды.

За ночь земля и воздух пропитались влагой в достаточной мере, всюду на дорогах встречались лужи, а деревья блестели в утренних лучах солнца. Небо, очистившееся еще до зари от туч, выглядело неестественно высоким и поражало своей глубиной. День обещал быть светлым, душным и жарким.

Но с утра еще царили сырость и прохлада.

Антон был одет в чистую светло-серую рубашку с длинным рукавом и в потертые на коленях джинсы. Выглянув утром в окно и увидев чистое небо без единого облачка, он решил, что ветровка ему не понадобится, но сейчас, ежась от сырости, он пожалел о своем решении. Поэтому он периодически отходил от здания, чтобы выйти из его тени, и нежился в косых лучах поднимающегося солнца.

В руках у него был белый пакет с большой упаковкой подгузников для взрослых №3. Стоя в аптеке, он пытался вспомнить, о чем специально уточняла Настя, когда говорила ему о подгузниках, но из всего он помнил только одно, что их нужно купить. В итоге, когда он попросил упаковку подгузников, а у него спросили, сколько месяцев ребенку, он просто ответил, что восемьдесят два.

Из отделения вышли трое мужчин лет за сорок, коротко взглянули на него и уселись на скамейки. Достали сигареты и закурили, оживленно делясь впечатлениями, какая из сестер лучше всего делает уколы в жопу, а которая хуже в вену, показывая друг другу расплывающиеся синяки на своих руках.

«Вы бы еще зады свои показали», - уныло подумал Антон.

Утро выдалось хорошим, хоть и прохладным. В отличие от ночи, в которой Антон не знал себе покоя, и его бросало то в жар, то в холод.

Когда фильм закончился, а Дина, чмокнув его в щеку (о, Господи, как же давно она так не делала), ушла в свою спальню, Антон выключил телевизор и отнес пустые кружки и тарелку с недоеденным печеньем на кухню. Включив свет в своей комнате, он потушил его в остальных. Вернулся к себе и расправил кровать.

Все это время он думал только о Насте, с пылающим энтузиазмом представляя себе завтрашний день. С большой грустью отмечая, что он уже практически не помнит ее лица, только цвет ее глаз. Только цвет. Такой же как у Кати.

Он старался избегать взглядом фотографии его бывшей жены. Теперь он чувствовал вину перед ней, чувствовал смущение, словно она была рядом и смотрела на него. А она смотрела. Смотрела сквозь стекло рамки и улыбалась.

Антон вдруг подумал, что она бы не стала возражать - ее больше нет, а ему нужно продолжать жить. Но и такой теплой улыбки его новая влюбленность то же не вызвала бы. А как все это воспримет Дина, он боялся себе представить.

Он снял халат, кинул его на спинку стула и потянулся к выключателю.

Его пальцы застыли в нескольких сантиметрах от пожелтевшей клавиши. Сердце глухо застучало в груди, а дыхание сбилось, становясь дерганным и неуверенным. Его кисть мелко дрожала, волосы на предплечье встали дыбом.

«Ты чокнулся, - подумал он. – И когда же ты начал бояться темноты?»

Ответ он знал. Но боялся ли он самой темноты? Может, его страхи заключались в другом, в том, что он мог увидеть внутри нее, и в том, что в ней пропадало все остальное.

«Ты уже не ребенок. Ты взрослый, ты знаешь, что монстров не существует».

Он так же знал, что стоит взрослым покинуть комнату, и все те, кого нет, вернутся. А как только он выключит свет, его взрослое «я» уйдет.

Антон понимал всю абсурдность своих мыслей, глупость своих идей, появившихся из ничтожных детских предрассудков. Но страх по-прежнему не отпускал, упрямо сжимая его сердце.

Он взглянул на полку с книгами, в пространство под столом, под кровать. В тенях не было ничего необычного. Ничего такого, что он видел прошлой ночью.

«Если вообще что-то видел», - в замешательстве подумал он.

Антон посмотрел на свои пальцы, все еще застывшие в десятке сантиметров от выключателя, и с облегчением отметил, что они больше не дрожат. Да и не было больше причин - он убедился, что вчерашний кошмар не повторяется, что его, возможно, даже и не было. Вот только его смущало одно «но» - это возможно.

И все же, стоять тут всю ночь, выискивая лазейки в своей рациональности, он не собирался. Сняв тапки, он щелкнул выключателем, в мгновение ока став пугливым мальчишкой, и в один большой прыжок, бросился в кровать, забираясь с головой под одеяло. Его сердце бешено стучало, отдаваясь гулким эхом в ушах, а по загривку расползались противные мурашки. Насти больше не было. Не было и Кати. Только он, и его детские страхи, окутанные пеленой тьмы.

Сон пришел на удивление быстро.

В первый раз он проснулся с подбирающимся, словно тошнота, к горлу криком. Криком, который, как он надеялся, так и не успел прорваться сквозь рвущийся барьер сна. И сидя в кровати, прикрывая влажной от пота ладонью рот, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, он вслушивался в темноту, ожидая, что, разбуженная его воплями, Дина вот-вот зайдет в его комнату. А когда тишина так и осталось тишиной, а в дверях никто не появился, Антон с огромным облегчением понял, что не кричал.

Убрав руку от лица, он сделал несколько глубоких вдохов, выдыхая очень медленно и урывками, в такт все еще сильно бьющемуся сердцу. А кошмарный сон стирался словно картина, забрызганная большими каплями растворителя, моментально пропитывающими полотно.

Боль и страх преследовали его в этом сне. И он вновь убегал, как и предыдущей ночью. Только в этот раз бежал он от вполне понятного ему кошмара - от себя, от того, что он совершил.

Боль была не физической, а душевной. А страх – понятным, одуряюще четким, и осязаемым.

Бежал он от своих погибших родителей. Они не гнались за ним. Нет. В этом он был уверен, но, как и в прошлую ночь, он чувствовал, что стоит ему остановиться, и их посиневшие от недостатка кислорода руки коснутся его шеи.