Из вещества того же, что наши сны

Пролог

Ворота кладбища Энчейнтед Сламбер никогда не закрывались, должно быть, проржавели много лет назад. И любому проходящему мимо ворот всегда была видна статуя коленопреклонённого ангела из чёрного камня. Руки были сложены в молитвенном жесте, крылья поникли, а половину лица скрывал капюшон, потому что облачён ангел был в монашескую рясу. Он стоял чуть в глубине, давая заходящим в ворота, пройти по дорожкам, не огибая статуи. Сибил побаивалась этого странного ангела. Обычно она пыталась, не поднимая глаз, быстро пройти мимо, недовольно ёжась, когда оказывалась в тени фигуры. В её памяти этот ангел был всегда освещён алыми лучами заката, являя при этом образ не только скорби, но и опасности.

Сибил никогда не приходила на кладбище после наступления сумерек, как и в детстве веря в предостережение тётушек, что с наступлением темноты данная земля принадлежит исключительно мертвецам. Но сгустившиеся в этот стылый октябрьский день облака, всё равно оставляли ощущение постепенно обволакивающей тьмы.

Она некоторое время постояла над могильной плитой. Мысленно она не обращалась к матери. Одна и та же мысль преследовала её всякий раз при посещении кладбища: как странно, что я не боюсь могил, под которыми скрыты мертвецы. Но эта могильная плита, по которой никого нет, продолжает пугать меня до дрожи. Следующая мысль была так же постоянной: должно быть, думала она, меня всегда смущает, что это место используется не для того же, что и остальные могильные плиты на кладбище.

В детстве она продолжала верить, что её мать жива и когда-нибудь найдётся, и эта плита, которую поставили для того, чтобы было место почтить пропавшую, была чем-то жутким, неправильным.

Сибил положила на могильную плиту букет из гвоздик. Красные и белые, всё яркое, как любила её мать, повторяли тётушки. Сама она зябко повела плечами и спрятала руки в рукава своей не менее яркой фиолетовой куртки. На Хэллоуин подростки любили забираться на кладбище, откуда их гонял сторож, но сейчас, когда до праздника оставалось ещё несколько дней, здесь было пустынно. Ходить сюда перед праздником было ещё одной традицией. И, как и многие иные из тех, что исповедовали тётушки, Сибил она не нравилась.

Она пыталась не отрывать взгляда от тропинки, чтобы не взглянуть случайно снова на ангела. Потому она не сразу поняла, откуда доносится громкий звук. Он был ясный, будто кто-то разбил бокал, но длился, висел в воздухе, как долгая нота. Сибил вскинула голову и огляделась, отыскивая взглядом, кому взбрело в голову играть на скрипке.

Шагах в десяти от неё на небольшом постаменте возвышался склеп, дверь-решётка была приоткрыта, из склепа лился свет. Жёлтый с какими-то яркими отливами, словно вместе со старой лампой накаливания кто-то зажёг ещё и фонарь. Надпись над входом в склеп гласила «Элмер Александр». Помещение в склепе было небольшим, лишь каменный постамент, в котором, верно, располагался гроб. Но почему-то за этим постаментом была распахнута дверь. Нет, не дверь, тёмный проём, в котором были видны какие-то сполохи света. Оттуда и доносились звуки скрипки.

Кто стал бы делать постамент с гробом прямо на пути в основное помещение? – пришло в голову девушке. Но внезапно до неё дошло, что никакого второго помещения в таком нешироком склепе быть не может. Сибил уже поднялась по трём ступенькам, ведущим к склепу, и видела, как за каменным саркофагом открываются ступеньки куда-то вниз.

Внезапно раздался резких смех и с Сибил словно упал сонный морок. Она обнаружила, что уже стоит практически на пороге склепа, а откуда-то из глубины, куда ведут крепкие каменные, но неосвещённые ступени, звучит красивая скрипичная мелодия.

Ей не хотелось знать, куда ступени могли бы её привести. И кто играет на скрипке. Резко развернувшись, он поспешила к выходу. Но внезапно остановилась, глядя в глубину одного из проходов. За ней наблюдал кто-то. В этом сумеречном свете ей было трудно разглядеть подробности, она видела лишь, что человек одет во что-то, вроде красной куртки и чёрной шляпы. Но остановило её не это и даже не пристальный взгляд, а необычайная бледность лица наблюдателя. У Сибил была целая коллекция венецианских масок, и ей нравилось временами любоваться этими идеальными чертами, лишёнными индивидуальности. Сейчас ей показалось, что наблюдатель надел одну из таких масок. Даже в сгущавшихся тёмных сумерках она видела белоснежно лицо, словно треугольник в пространстве. Пара секунд, как их взгляды пересеклись, преследователь низко наклонил голову, и устремился куда-то по иному проходу.

Музыка скрипки становилась всё громче, к ней ещё добавилось поскрипывание, словно дверь склепа стала поскрипывать на ветру. Снова уставившись на тропинку, Сибил поспешила подальше с кладбища. Прочь. Прочь.