Избранная для звездного Владыки

Глава 1: Товар без цены

— Лот номер триста сорок семь, — голос аукциониста разносится над залом, усиленный дешевыми динамиками, которые слегка фонят. — Женщина, планета Земля, возраст двадцать шесть стандартных циклов. Репродуктивная система повреждена — не способна к деторождению. Образование — высшее медицинское. Особые приметы: не имеет семейных связей, отсутствуют социальные гарантии. Начальная цена — триста кредитов.

Триста кредитов.

Я чувствую, как в груди что-то сжимается. Не боль. Нет, боль я уже перестала чувствовать. Это что-то другое. Больше похоже на стыд или унижение. Или это просто понимание того, что моя жизнь стоит дешевле синтетической куртки в магазине на верхних уровнях Нового Вавилона.

Новый Вавилон воняет. Кажется, я запомню этот запах навсегда. Жареное масло, дешевый синтетический табак, пот и что-то кислое — то ли перебродившее топливо, то ли само отчаяние пропитало эти стены насквозь.

Мои босые ноги леденеют от холода, поднимающегося от подиума из полированного черного металла.

На мне только набедренная повязка из полупрозрачной ткани, цвет которой переливается от синего к фиолетовому в такт дыханию голографических прожекторов. Тонкая цепочка на талии мелко позвякивает, когда я дрожу.

Символ.

Товарный знак.

Клеймо, которое говорит всем: «Это вещь. Это можно купить».

Мои волосы рассыпаны по плечам. Пепельная блондинка среди грязи и серости. Слишком яркая для этого места. Слишком заметная. Я ненавижу их сейчас. Я ненавижу каждую светлую прядь, потому что они привлекают взгляды. А каждый взгляд — это нож, который царапает мою кожу, сдирая последние остатки достоинства.

Кожа бледная, почти прозрачная в этом мертвенном свете. Мурашки покрывают ее сплошным узором. Я худая. Слишком худая. Кости выпирают там, где раньше были мягкие округлости — на ключицах, на запястьях, на бедрах. Я вижу себя со стороны и понимаю, что не вызываю вожделения. Только брезгливость или жалость. Жалость хуже.

Полгода брака с Маркусом сделали свое дело.

Полгода ада.

Воспоминания обжигают изнутри, и я вздрагиваю. Не от холода.

А от его рук, от его голоса, от того, как он улыбался, когда подписывал документы о моей продаже.

Кто-то в первом ряду хмыкает. Жирный торговец с плавающей станции — я узнаю нашивки на его мундире. Он разглядывает меня с брезгливым любопытством, как рассматривают больное животное, которое жалко, но и держать нет смысла.

— Двести, — лениво бросает он и облизывается, глядя на мою обнаженную грудь.

— Предложено двести, — аукционист делает вид, что не заметил, как цена упала на сотню.

Мои пальцы сжимаются в кулаки. Длинные, тонкие пальцы, которые когда-то знали, как зашивать раны, как держать скальпель, как гладить живот, в котором росла новая жизнь.

- Твоя работа это оскорбление для меня, — сказал Маркус в первый месяц нашей совместной жизни.

Потом он запретил мне выходить из дома без его разрешения. Потом ударил в первый раз.

А потом была та самая ночь, когда я умерла. Точнее, умерла моя душа. Была лестница и кровь на ступенях. Белые простыни, которые в одно мгновение стали красными. И голос врача — такой безразличный, такой обыденный:

«Мне жаль, миссис Вандер. Больше вы не сможете иметь детей».

— Сто, — говорит кто-то с галерки, даже не поднимая головы.

Сто кредитов.

Я не плачу.

Я разучилась плакать на пятый месяц после того, как Маркус принес домой контракт на развод и подписал его моей собственной рукой, сжимая мои пальцы в своем кулаке.

Я просто смотрю прямо перед собой — на противоположную стену зала, где в грязном аквариуме умирают какие-то цветы.

Их когда-то было много. Маркус приносил их в начале, когда ухаживал. Красные розы. Белые лилии. Он говорил, что они такие же красивые, как я. А потом цветы начали вянуть так же быстро, как и его нежность.

— Восемьдесят, — бросает кто-то с левой стороны.

Аукционист вздыхает.

Лот идет плохо.

Бесплодная землянка с израненной душой — не тот товар, за которым охотятся богатые коллекционеры с окраины галактики.

Я чувствую на себе мужские взгляды, оценивающие, скользящие по моему телу, задерживающиеся на груди, на бедрах, на линии шеи. Каждый такой взгляд оставляет на коже след, будто грязное прикосновение. Я хочу исчезнуть. Раствориться. Стать воздухом. Пылью.

Но не могу.

Где-то глубоко внутри, там, куда Маркус не смог добраться, тлеет маленький уголек. Он не дает мне сломаться окончательно. Он шепчет:

«Ты сильнее. Ты пережила худшее. Ты выдержишь и это».

Тоненький, глупый голосок. Я почти не слушаю его.

— Пятьдесят, — говорит кто-то.

Аукционист уже открывает рот, чтобы назвать эту цену последней, когда дверь в дальнем конце зала открывается.

Никто не замечает этого сразу — слишком темно в проходе.

Но я что-то чувствую.

Электричество в воздухе нарастает. Как будто перед грозой, когда атмосферное давление падает и воздух становится тяжелым, вязким, как вода.

Волоски на моих руках встают дыбом. Где-то на подсознательном уровне я понимаю: что-то меняется. Что-то большое. Что-то неизбежное.

Двое мужчин входят в зал. Один — в строгом сером костюме, безликий, как все помощники богатых людей. Но второй... второй заставляет самого жирного торговца из первого ряда нервно сглотнуть и поправить воротник.

Этот мужчина не похож на обычных покупателей Нового Вавилона.

Слишком прямой.

Слишком уверенный.

Он одет в черный костюм из материала, который я никогда не видела: он поглощает свет, делая его фигуру почти двухмерной, словно вырезанной из самой ночи. Лицо скрывает легкая тень от капюшона, но я успеваю разглядеть жесткую линию челюсти и блеск глаз — холодный, оценивающий, хищный.

Он садится в последнем ряду. Его спутник остается стоять у стены, скрестив руки на груди.

Аукционист заминается на секунду, потом продолжает, но его голос предательски дрожит.