Избранная, или Любовь океана

Глава 6. Ритуал

— Гил... — через силу прошептала я, надеясь, что он услышит.

— Мия…

Он виновато опустил глаза, избегая моего взгляда. Я попыталась просунуть руку через узкие щели в решётке, чтобы коснуться его, ощутить тепло живого человека, но у меня ничего не вышло. Прутья были слишком частыми. Я не понимала, что происходит. Чего он ждет? Почему не ломает эту чертову дверь?

Гилберт потер рукой глаза, словно стирая невидимые слезы, и тихо, почти неразборчиво произнес:
— Прости меня, Мия. Просто прости. Я люблю тебя…

— Ги-и-ил, — прервала его я. Говорить оказалось слишком сложно. Каждое слово давалось с болью, царапая пересохшее горло.

— Тише, — он наконец посмотрел на меня, не отводя глаз ни на секунду. В них блестела скупая мужская слеза, которая так и не потекла по его щеке. — Я не могу. Мия, я просто не могу. Я не имею права рисковать. Мне безумно жаль, что он выбрал именно тебя. Прости меня, Мия. Я люблю тебя, но... прости…

И он закрыл маленькую дверцу окошка.

Щелчок засова прозвучал как выстрел. Он ушёл. Ушёл навсегда, просто бросил меня умирать в этой сырой камере. А ведь мы могли бы сбежать вместе. Мы могли бы спрятаться в лесу, построить хижину, жить, любить друг друга до самой старости. Но он ушел. Предательски, трусливо ушел, спасая свою шкуру и не оставив мне даже крохотной надежды на жизнь.

Слезы, жгучие и обильные, резанули глаза. Я прислонилась спиной к холодной каменной стене и медленно сползла вниз, пока не коснулась пола. У меня больше не было шанса.

Ну почему я? Почему именно я? Во мне было столько жизни, столько нерастраченной любви! Так хотелось жить... Хотелось улыбаться солнцу, верить в лучшее, смеяться до приятной боли в животе с подругами, любоваться закатом, слышать шум дождя по крыше. Хотелось жить ради самых обыкновенных мелочей, которые раньше казались рутиной. Хотелось выйти замуж, родить детей, прожить долгую и счастливую жизнь. Сидеть за столом с мужем, пить сладкий чай с мятой и беззаботно любоваться внуками, играющими на ковре.

Все эти картинки проносились в голове, причиняя невыносимую муку. Я была подавлена, разбита, уничтожена. Так хотелось плотно зажмуриться, досчитать до десяти и проснуться в своей кровати.

Я свернулась калачиком на грязном полу и, больше не сдерживаясь, зарыдала. Я выплёскивала в эти слёзы всю боль, всю горечь предательства, всю печаль несбывшихся надежд. Я была обречена. И самое страшное — я была совсем одна.

Я не знаю, сколько я так пролежала. Я потеряла счёт времени. От рыданий у меня жутко свело живот, а горло саднило. Именно сегодня, в этот проклятый день, я потеряла всё, что имела: друзей, семью, улыбку, счастье, любовь. Я потеряла саму себя. И совсем скоро потеряю жизнь.

Я открыла глаза, когда услышала скрежет замка. В комнату вошла немолодая женщина лет сорока. Рядом с ней стояло деревянное ведро с водой, а в руках она держала кусок какой-то белой ткани. У выхода из помещения замерли два стражника, контролируя каждое её движение. Вид у женщины был испуганный, затравленный. Она словно боялась меня — той, кого пометил океан, — или же этих молчаливых «охранников».

Она поставила ведро и помогла мне подняться с пола. Я была похожа на тряпичную куклу. Женщина начала умывать мне лицо, смывая кровь, грязь и следы моих безнадежных попыток вырваться. Я подчинялась ей безропотно. Сил бороться с кем-то больше не было. Внутри образовалась звенящая пустота. Я хотела кричать, звать на помощь, биться в истерике, но морально я уже сгорела. Хотелось просто упасть и позволить тьме поглотить меня, но я стояла, как кукла, позволяя незнакомке готовить меня к закланию.

Закончив с умыванием, женщина стянула с меня разорванную ночную одежду — ту самую, в которой меня притащили сюда. На её место она бережно надела белое, как первый снег, шелковое платье. Ткань была прохладной и скользкой. Платье слегка приоткрывало плечи, плотно облегало грудь и свободными волнами ниспадало чуть ниже колен. Это был наряд невесты для свадьбы со смертью.

Затем женщина усадила меня на табурет и занялась моими волосами. Она принялась расчесывать спутанные пряди, стараясь делать это максимально аккуратно, чтобы не доставить мне боли. Гребень мягко скользил по голове, и это простое, домашнее действие на секунду вернуло меня в реальность.

— У тебя красивые волосы, — неожиданно мягким, чуть дрожащим голосом заговорила женщина. — Никак не пойму, какой это цвет точно.
— Русые, — откашлявшись, хрипло ответила я.

Голос был чужим, словно скрип старой двери.
— Ой, — спохватилась она. Женщина метнулась к ведру с водой, зачерпнула кружкой и протянула мне. — Вот, выпей, деточка.

Я сделала четыре небольших глотка. Вода была теплой и отдавала тиной, но для моего пересохшего горла она казалась нектаром. Я вернула кружку.

Последним штрихом стала белая лилия — цветок невинности и скорби. Женщина аккуратно закрепила бутон в моих волосах, расправила складки на платье и уже хотела что-то сказать — возможно, слова утешения, — как дверь распахнулась. Вошел молодой парень с тяжелыми кандалами в руках. Защитник. Женщина бросила на меня взгляд, полный материнского сочувствия и боли, и, опустив голову, быстро покинула камеру.

Парень что-то коротко бросил одному из старших стражников, стоявших в коридоре. Тот вошел следом, забрал у него оковы и подошел ко мне. Я не сдвинулась с места. Я смотрела сквозь него.
— Стой ровно, — сухо приказал он.