Избранная, или Любовь океана

Глава 20. От лица Оллина

Его маленькие, еще совсем слабые ручки касались моих губ, исследуя новое для него пространство. Кожа младенца была невероятно мягкой, словно бархат лепестка, и такой теплой, что это тепло передавалось мне, разгоняя ледяной ужас, сковавший сердце. Он так пристально меня рассматривал своими огромными, темными глазами, что, казалось, забывал моргать. В этом взгляде было чистое, незамутненное любопытство существа, впервые увидевшего мир.

— Красавец, — заметил я, и мой голос, хриплый от криков и пережитого напряжения, прозвучал в тишине хижины неестественно громко.

Уголки его крошечных губ дернулись вверх, словно он понимал меня. Словно он уже знал, что мы с ним одной крови, одной сути. Это было наше первое безмолвное приветствие. Отцовская гордость, смешанная с горьким привкусом страха за его будущее, волной поднялась в груди. Мне не терпится поделиться этим моментом с ней. С той, кто подарила нам обоим жизнь.

— Мия, смотри, — я обернулся к ней, ожидая увидеть усталую, но счастливую улыбку. Ожидая, что она протянет руки к нашему сыну.

Но улыбки не было.
Бледная, как сама смерть, как морская пена в лунную ночь, она лежала абсолютно неподвижно. Её руки, испачканные в крови и сукровице, были безвольно вытянуты вдоль тела, ладони разжаты, словно она отпустила всё, что держала в этом мире. Рот был слегка приоткрыт, но я не слышал ни звука. Грудь не вздымалась. Та самая грудь, к которой я так любил прижиматься ухом, слушая её сердцебиение, теперь казалась каменной. Глаза были закрыты, и длинные ресницы отбрасывали тени на впалые, посеревшие щеки.

Мир вокруг меня пошатнулся. Звуки джунглей, шум дождя за стенами, скрип дерева — всё исчезло. Осталась только звенящая тишина и она.
— Мия? – позвал я. Мой голос дрогнул, сорвавшись на шепот.

Она не шелохнулась. Ни единого движения, ни единого вздоха. Даже воздух вокруг неё казался застывшим.
Паника, холодная и липкая, начала подниматься от живота к горлу. Нет. Этого не может быть. Мы же справились. Ребенок родился. Всё должно было закончиться хорошо. Она обещала. Я обещал.

— Мия, — прошептал я снова, делая неуверенный шаг к кровати. Ноги налились свинцом, каждый шаг давался с трудом, словно я шел против сильного течения. Я подошел к её окаменевшему телу, боясь того, что могу обнаружить. — Прошу тебя... Не надо. Только не так.

Генри заплакал.
Его крик, резкий и требовательный, пронзил ватную тишину, возвращая меня в реальность. Но этот звук казался таким далеким, словно доносился с другого конца острова, с другого конца вселенной. Силы внезапно покинули меня. Руки ослабли, и ребенок, этот крошечный сверток жизни, вдруг стал невыносимо тяжелым, как будто я держал на руках весь мир. Я боялся, что уроню его, что мои дрожащие пальцы не удержат это хрупкое создание.

— Тише, — едва двигая онемевшими губами, произнёс я.

Я бережно, насколько это было возможно в моем состоянии, положил сына на середину кровати, подальше от края, в безопасное место. Он продолжал плакать, стуча ножками, требуя тепла и внимания, но я не мог сейчас дать ему это. Мой взгляд был прикован к женщине, лежащей рядом.

— Мия... — слезы, горячие и соленые, неконтролируемым потоком потекли по щекам. Тоска, черная и беспросветная, заполнила зияющие дыры в моей душе.

Я упал на колени перед кроватью. Мои руки дрожали, когда я протянул их к ней. Касаясь кончиками пальцев её расслабленного, пугающе спокойного лица, я боялся, что мои худшие кошмары сбылись. Её кожа была прохладной. Не ледяной, как у мертвеца, но уже не такой горячей, как у живого человека, сгорающего в лихорадке. Этот холод укусил мои пальцы, проникая под кожу, замораживая кровь в жилах. Холод сковал меня самого.

Я судорожно схватил её запястье, пытаясь нащупать пульс. Мои пальцы скользили по тонкой коже, я давил слишком сильно, потом ослаблял хватку, менял положение рук. Ничего. Я прижался ухом к её груди, туда, где должно было биться сердце. Я затаил дыхание, молясь всем богам, в которых верил и не верил, чтобы услышать хоть один удар.

Тишина.

Пугающая, абсолютная тишина.

Плач Генри не прекращался. Он нарастал, становился всё громче и жалобнее. Сын звал мать. Сын звал отца. Сейчас я был нужен ему как никогда. Он был единственным, что осталось от неё, единственным доказательством того, что наша любовь существовала. Но я не мог оторваться от Мии.

Я не мог принять то, что её больше нет.

В последний раз, с отчаянием утопающего, я прижал пальцы к сонной артерии на шее Мии. Я закрыл глаза, сосредоточившись на кончиках пальцев, превратившись в слух и осязание.

И вдруг...

Слабый. Едва уловимый. Словно взмах крыла бабочки. Толчок.

Я замер. Показалось?

Нет. Еще один. Нитевидный, неровный, затухающий, но он был. Пульс был.

Меня словно ударило током. Воздух с шумом ворвался в мои легкие.
— Жива... — выдохнул я. — Ты жива.

Мия жива! Она не ушла. Она просто без сил. Ей просто нужен отдых. Её тело, измученное родами и борьбой, отключилось, чтобы восстановить ресурсы. Я хотел в это верить. Я должен был в это верить, иначе я сошел бы с ума прямо здесь, на этом деревянном полу. Я только что чуть не потерял свою жизнь, свой смысл, свою любовь. И я не позволю смерти забрать её сейчас.