Избранная, или Любовь океана

Глава 21. Новое начало

Тишина в хижине была плотной, пахнущей безысходностью. Я сидел рядом, боясь пошевелиться, боясь, что любой скрип половицы нарушит её хрупкий покой.
— Как он? – очнувшись, прохрипела Мия. Её голос был похож на шелест сухой бумаги.
— Спит, ест, растет, — отозвался я, стараясь говорить бодро, но в горле стоял ком.

Я лег рядом, стараясь не задеть её лишний раз, и осторожно, миллиметр за миллиметром, уместил свою руку ей под голову, создавая подобие мягкой опоры. Её волосы разметались по подушке, потеряв былой блеск, но для меня они всё равно оставались самыми прекрасными на свете.
— Сейчас тоже спит? – голос Мии был тихим и резал слух своей слабостью. В нём не было той жизненной силы, которая когда-то заставляла меня смеяться.
— Да, Красавица.

Она закрыла глаза, и её ресницы задрожали. Грудь поднялась и опала в тяжелом, судорожном вздохе, который эхом отдался в собственном теле. Я смотрел на впалые щеки, на заострившийся нос, на синеву под глазами, и внутри меня всё выло от отчаяния.
— Мия, я так скучаю, - не выдержал я, уткнувшись носом в её висок. — Я не могу больше видеть, как ты страдаешь! Я готов отдать свою кожу, свои кости, лишь бы забрать эту боль себе.

Она медленно повернула голову ко мне. Каждое движение давалось ей с титаническим трудом. Она подняла отяжелевшие веки и тут же поморщилась от непонятной мне, но явно острой боли, пронзившей её изнутри.
— Оллин, всё налаживается. Скоро мне станет лучше, — прошептала она. Каждое её слово причиняло мне жгучую боль, каждое её с трудом сказанное слово было ложью во спасение. Она пыталась утешить меня, лежа на смертном одре.

Я не мог смотреть на неё. Я отвернулся, кусая губы до крови, чтобы не зарыдать в голос.
— Мия, прекрати. Я не глупый! Я вижу, что с тобой происходит. Я слышу, как меняется твое дыхание. Я чувствую, как холодеют твои руки.

Она виновато опустила глаза, словно ребенок, которого поймали на шалости, и я мгновенно начал чувствовать себя тираном. Зачем я кричу? Зачем трачу эти драгоценные секунды на упреки? Я смягчил тон, погладив её по плечу:
— Мия, тебе нужно в больницу, и как можно быстрее. Мы не можем больше ждать.
— Как мы туда доберемся? – она говорила медленно, делая долгие, пугающие паузы после каждого слова, словно собирала силы по крупицам.
— При первом обращении меня в Мередит. Он... то есть я... сможем доставить тебя в ближайший город. Я буду плыть быстрее ветра. Ты должна будешь приказать ему. Ты сможешь.
— Хорошо, давай больше не будем об этом говорить, — она слабо качнула головой, и я понял, что она не верит в этот план. Или у неё просто нет сил даже думать о путешествии.
— Я люблю тебя, - произнес я вновь. Я никогда не устану это повторять. Я хотел, чтобы эти слова стали её якорем, её светом в сгущающейся тьме.

Мия повернулась ко мне лицом. Это движение отняло у неё остатки сил, но она тянулась ко мне. Её губы, сухие и горячие, приникли к моим. И вот снова, на одно краткое мгновение, показалось, будто все как раньше. Будто мы снова беззаботно купаемся в лагуне, будто всё в одночасье стало завистливо хорошо. Но стоило ей остановиться, стоило её губам разомкнуться, как щедрая, всепоглощающая тоска охватила все частички моего духовного тела.
— Стоит подумать о ещё одном ребенке? – Мия улыбнулась уголками рта, и в этой улыбке была такая горькая ирония, что мне захотелось выть.

Я ощутил, как мои брови от удивления сделали прыжок вверх. Я смотрел на неё, не веря своим ушам.
Она тихо, почти беззвучно рассмеялась.
— Хорошо. Мы обязательно сделаем это, как только я смогу спокойно дышать. А сейчас я бы с удовольствием поспала... Глаза сами закрываются...

И снова Мия засыпает. Её дыхание выравнялось, стало поверхностным. И снова я не знаю, когда она проснётся и проснётся ли вообще. Я остался лежать рядом, слушая шум дождя и молитвы собственного сердца.

Генри, пообедав, лег спать. За сутки он хорошенько подрос. Это было невероятно и пугающе одновременно — кровь океана бурлила в нем, заставляя развиваться не по дням, а по часам. Сейчас он уже может осознанно улыбаться, следить взглядом за предметами, и всё также много спит, как и его мать. Они словно были связаны невидимой пуповиной даже сейчас — оба спали, набираясь сил. Только Генри — для жизни, а Мия...

Прошло три дня с нашего последнего разговора с Мией. Эти три дня слились для меня в один бесконечный серый кошмар. Она просыпалась лишь для того, чтобы поесть — пару ложек воды, кусочек фрукта, — а иногда просыпалась от боли, которую не могла объяснить словами, но могла чувствовать каждой клеткой. Она стонала во сне, металась, сжимая простыни побелевшими пальцами.
Я не хотел думать о ее смерти. Само слово «смерть» по отношению к ней, такой живой, такой яркой, ужасает меня. Я не готов так рано терять её. Я не готов остаться один.

Я сидел у импровизированной колыбели. Генри задорно смеялся, издавая булькающие звуки, а я не прекращал щекотать его животик. Голубоглазый малыш так и норовил высмеять всю энергию, дрыгая ножками и пытаясь поймать мои пальцы. В эти минуты я не думал о Мии. Я запрещал себе думать. В эти минуты я по-особенному счастлив. Быть отцом ответственно, но так приятно. Это единственное, что удерживало меня на краю пропасти.
После того как звуки детского смеха переросли в капризные слёзы усталости, я взял его на руки и прижал к сердцу. Он мгновенно затих, чувствуя родное тепло.
— Если бы Мия могла хотя бы просто наблюдать за нами, — прошептал я в макушку сына, вдыхая его молочный запах. — Не говоря уже о том, чтобы заботиться...

За спиной раздался шорох. Тихий, едва слышный звук ткани о ткань.
Я услышал шорохи со стороны постели, где находилась Мия, поэтому резко обернулся, боясь, что ей стало хуже.
Но она смотрела на нас. Её глаза были открыты и ясны.
— Ты проснулась! Наконец-то, — выдохнул я, подходя ближе с сыном на руках.
— Надолго ли, - простонала она, пытаясь приподняться на локтях.